Карикатурист

Лицо было как американский авианосец: большое, серое, угловатое и совершенно асимметричное. Он сидел в углу веранды, макал в какао бриошь и рассеянно глядел в сторону кладбища Монмартр, хотя отсюда его не видно. Жан Ру выбрал столик неподалеку и кивнул официанту: мол, как всегда. А сам конечно вынул планшет и принялся тайком набрасывать шарж. Солнце уже грело сквозь тент. По асфальту бильярдными шарами катались голуби.

— Pardon, monsieur, — послышался густой голос. — Я не помешаю творчеству, если сяду рядом?

Посетитель с интересным лицом стоял прямо над ним.

— Oui, — кивнул Жан.

Незнакомец сел напротив. Он улыбался, но лицо его оставалось словно пустым.

— Зачем же вы убрали планшет? Продолжайте рисовать.

— А вы следили за мной! — Жан игриво погрозил пальцем.

— Я давно за вами слежу, — согласился тот. — Ваши работы талантливы. Особенно колонка в «Парижском вестнике». Вы без сомнения лучший современный карикатурист Франции, а может и Европы.

— Спасибо, я знаю, — кивнул Жан. — Автограф?

— Чуть позже. Разрешите задать вопрос: вы счастливы, Жан?

— Конечно. — Жан улыбнулся и обвел рукой веранду. — Я живу в самом уютном, любимом с детства городе, в самой честной, доброй и благородной стране, занимаюсь любимым творчеством в крупнейшем издательском доме, хорошо зарабатываю, недавно взял в ипотеку роскошную квартиру. Я помолвлен с самой изысканной девушкой во вселенной, в сентябре у нас свадьба. Что может меня заставить назвать себя несчастным? Только модное нынче биполярное расстройство. Но в отличие от коллег, у меня его как раз нет. Я здоров, полон сил и творческих идей.

— То есть, вы в раю?

— Получается так.

— Рад за вас. Вы правда достигли вершины успеха. Но — chaque médaille a son revers. Вершина тем и опасна, что она острая. Загляделся по сторонам, возгордился, оступился — и вот уже катишься вниз, а камни осыпаются лавиной один за одним... Скажем, ваша последняя карикатура в сегодняшнем выпуске. Где изображены в интимной связи Сатана и, пардон, президент Патрис. Il faut tourner sa langue sept fois dans sa bouche avant de parler. Вы не находите, что здесь вам изменило ваше прославленное чувство стиля?

— Не нахожу, — сухо ответил Жан.

— Жаль, — кивнул незнакомец без всякого, впрочем, сожаления. — Ведь это оскорбительно, а главное — незаслуженно. Вам не кажется, что извиниться было бы элегантным поступком?

— Перед кем из них двоих? — расхохотался Жан.

— Я не имею в виду модные видеоизвинения. Вы художник, вам достаточно нарисовать что-то другое, что сгладит тот неэстетичный рисунок. Некрасивый поступок хорош единственно тем, что его можно закрыть поступком красивым.

— Вы из администрации президента? — догадался Жан.

— Нет-нет. Совсем из другой администрации.

— Так вот, пожалуйста передайте своей администрации, что мы живем в свободной Франции. И никто не может указывать газете с двухвековой историей, какие политические карикатуры публиковать. И давайте сменим тему.

— Давайте, — согласился незнакомец. — Что вы думаете про ад?

— Я атеист, — пожал плечами Жан.

— С определенной точки зрения и атеисты, и верующие мыслят одинаково.

Официант наконец принес кофе и удалился. Жан на время забыл о собеседнике — он любовался пенкой, рассматривая ее сегодняшние контуры и оттенки.

— Ну хорошо. Вы как-то поясните свою мысль?

— Конечно, Жан. Религиозный человек по сути верит не в одну, а сразу в две истины. Первое: бог есть. — Собеседник поднял одну ладонь. — И второе: происходящее с людьми богу не безразлично. — Он поднял другую ладонь. — Атеист тоже верит в две истины: он согласен, что происходящее было бы не безразлично богу... но просто его — нет. Понимаете?

— Нет.

Незнакомец медленно свел обе ладони вместе.

— И атеист, и верующий не рассматривают третий вариант: что богу на людей плевать. Было и есть. И было бы, если он есть. В хорошем, разумеется, смысле. Но разве этот вариант не объясняет происходящее на Земле? И разве не примиряет атеистов с верующими, делая их спор бессмысленным? Ну сами подумайте, какая разница, есть ли бог где-то теоретически, если тут его все равно нету практически?

Жан покосился на часы.

— Я художник, — сказал он, — для меня идея хороша только если ее можно нарисовать.

— Физик нарисовал бы световой конус. И сказал бы, что Бог просто недостижим за пределами наших событий.

— Вы физик?

— Скорее персональный менеджер.

— Я смотрю, вы тоже атеист, — усмехнулся Жан. — Ни в бога, ни в дьявола не верите, ни в рай с адом...

— Про дьявола я не говорил.

— Ну а как вы представляете ад?

— À bon chat, bon rat, — пожал плечами незнакомец. — Ад, рай, суд — это же метафоры. Человек с рождения живет в своем собственном аду и раю, получая наказание и воздаяние онлайн, говоря современным языком. Вы рискуете опуститься на самое дно ада, делая некрасивые поступки. Но поступая красиво, начинаете всплывать. Но вы не заметите превращений: вам покажется, что так было всегда. Каждые две секунды человек кого-то забывает, особенно себя и свой прошлый мир. А спросить не у кого: каждая душа обитает в персональном аккаунте. Физик бы сказал, в собственном конусе событий… Впрочем, вы художник, я дам другую аналогию. Представьте влюбленную пару. Они счастливы и верят, что все их совместные годы будут раем. А потом при разводе уверены, что жили в аду с первой встречи. А на самом деле это была непрерывная ткань из колебаний счастья и боли, вызванных поступками — красивыми и нет. Некрасивые поступки накопились и привели к тому, что их теперь окружают негативные, так сказать, обстоятельства и люди, так сказать, с отрицательной совестью и обратным благородством. Qui se ressemble s'assemble. Эти мелочи в итоге опустили их отношения на такое дно ада, откуда кажется, что ад здесь был изначально.

— И кто решает, красивый ли поступок? — поморщился Жан. — Бог?

— Ему плевать на вас, мы уже обсудили. Зато вы сами прекрасно понимаете, хорошо поступили или нет, даже в мелочах. Оскорбил, предал, зазнался, струсил, вспылил, пожадничал, прогнулся, подставил, солгал, отрекся...

— Сожалею, — перебил Жан, — меня ждут дела. А вас, вероятно, более благодарные собеседники. Спасибо за беседу. Желаете сфотографировать свой шарж?

Жан включил планшет, но экран оставался темным, а когда разгорелся — собеседник уже исчез.

— Ваш счет, месье Жан. — Официант положил на стол кожаную книжку и протянул кассовый терминал.

Обычно Жан Ру вставлял кредитку, не глядя, и еще нажимал двадцать процентов чаевых. Но настроение было неуловимо испорчено. Он распахнул книжку.

— Восемнадцать евро за чашку кофе?!

— Все очень подорожало, — вздохнул официант. — Знаете, месье Жан, раньше мне хватало зарплаты и чаевых чтобы ездить с женой на Ибицу. А этим летом я даже отпуск не могу взять. Qui va à la chasse perd sa place...

Жан расплатился, но чаевых мстительно не оставил.

* * *

Редактор ле Гурье встретил его сухо.

— Вы пропустили планерку, Жан Ру. И не сдали шарж.

Жан плюхнулся в кресло и возмущенно пошевелил бровями.

— Месье Гурье, у меня украли велосипед! Каждый день пью кофе в одном и том же месте, а сегодня он исчез! Вместе с замком! Я звонил в жандармерию, ходил к ним сам, я думал, они отследят по камерам и немедленно перехватят угонщика! Наверняка какой-нибудь пакистанец или подобная плесень города. Я даже нарисовал им прекрасную картинку, как и где он был пристегнут! Но нет — пишите заявление онлайн на сайте! Представляете?! Они меня даже не узнали! С детства ненавижу людей в форме!

— Сочувствую, — прошелестел ле Гурье. — Но я плачу вам за каждый шарж больше, чем стоит подержанный велосипед. Не сдать шарж, не отвечать полдня на звонки — это как украсть велосипеды у всех читателей вестника!

— Дайте мне два часа, — пообещал Жан, доставая планшет. — Что у нас в новом выпуске? Кризис Панамского канала? Суд над проворовавшимся Шабролем? Новые законы бюрократов из проклятого Брюсселя?

— Еврозаконы Брюсселя. Но мы уже сдали номер.

— Как сдали? — опешил Жан. — А шарж?

— Мне пришлось распорядиться нарисовать нейросетью. — Ле Гурье развернул дисплей. — По-моему неплохо получилось, почти в вашем стиле?

Жан очень долго рассматривал картинку. Затем поднял глаза на редактора.

— Да вы в своем уме?! Вот это мерде, — он ткнул пальцем в стекло так, что дисплей с грохотом проехал подошвой по столу, — вместо моих работ?! Бронзовый мальчик, писающий веером бумажек?! Какая пошлость! Какая мерзость!

— К вам Жан, тоже были вопросы. Мне сегодня звонил Ален, администрация президента, я вас отмазал, но...

— Может, ещё и подпишите моим именем?!

— Пойдет без подписи.

— Без подписи? — Жан задохнулся от возмущения и вскочил. — Но это моя колонка! Все же подумают, что это убожество рисовал я! Вы осрамили меня! Вы подлец!

Ле Гурье тоже стукнул кулаком по столу:

— Кто вам дал право орать на меня и хамить?! Уходите из моего кабинета!

— И уйду! — заорал Жан, бросая казенный планшет ему на стол. — Ноги моей здесь не будет! В «Метрополис»! В «Таймс»! Мне есть, куда пойти! Пусть вам мальчики-верстальщики рисуют, Пьер ван дер Монт какой-нибудь! Вы еще ко мне приползете извиняться!

— У вас контракт, — напомнил ле Гурье. — Вы не можете просто уйти и подвести всю редакцию!

— Будьте вы все прокляты, говна вестник! — донеслось уже из-за хлопнувшей двери, а следом посыпалась штукатурка.

* * *

Ирэн смотрела мимо Жана, молчала, и даже ела, словно поджав губы. К вину даже не притронулась. Это бесило. Ирэн должна была спросить, что случилось. И Жан бы всё рассказал.

— Как прошел твой день? — наконец выдавил он.

— О, как. Я думала, тебя это давно не интересует. — Ирэн изогнула бровь и отодвинула тарелку в сторону. — Мы же обычно говорим только о тебе, верно?

Жан поперхнулся пиццей и отпил вина из бокала.

— Так, послушай, что за дерьмо началось?

— Выбирай выражения и не позорь меня на людях.

Жан сделал глубокий вдох, вытер губы накрахмаленой салфеткой и нервно бросил ее перед собой на стол. Неудачно: салфетка проехала по столу и свалилась на колени Ирэн, а оттуда на пол.

— Я пожалуй пойду к маме, — сообщила Ирэн в пространство, подняла салфетку и брезгливо положила в центр стола. — Давай еще бокалом кинь.

— Да что за херня происходит?! — вскинулся Жан. — За что мне это?! Ты даже не спрашиваешь, что со мной сегодня было, почему не на велосипеде, почему без рабочего планшета?

— Ну конечно. — Ирэн наморщила носик. — Мы же всегда говорим только о тебе.

Жан до боли закусил губу.

— Ла-а-адно. Поговорим о тебе. Скажи, что случилось?

Но Ирэн молчала и смотрела вдаль.

— Я устала, — произнесла она наконец.

— Поедем спать?

— Я вообще устала, Жан.

— Хорошо. Поедем отдохнем куда-нибудь? На Ибицу?

— Ты мне обещал куда-нибудь — еще до Рождества. А потом у тебя все деньги на ипотеку. А потом у тебя работа.

— Едем прямо завтра на Ибицу! У меня нет работы!

— Да почему на Ибицу-то? Я тебе кто, дешевая официантка? Пардон... — Ирэн покосилась на пакистанца, который так невовремя подошел убрать проклятую салфетку.

— Ничо, норм, — процедил тот сквозь зубы. — Посуду только не бейте.

— Ладно! — Жан хлопнул ладонью по столу. — Не на Ибицу! Поехали кататься на лыжах в Швейцарию!

Ирэн посмотрела на него с презрением.

— Жан, ты больной? Кто нас пустит на Ибицу и в Швейцарию с французскими паспортами?

— А что случилось? — удивился Жан.

— Ты прямо как моя мама. А вроде работаешь в новостях.

— Хорошо! — Жан бахнул кулаком. — Я мама, я больной, а ты, блин, здоровая! Ты-то чего хочешь? Предлагай ты!

— Еще бокалом в меня кинь, — предложила Ирэн. — Я уже ничего не хочу, устала.

— Да от чего ты блин устала?! — вскочил Жан и наклонился над ней через столик. — Борщ варила? Вагоны грузила? Чего тебе еще надо-то? Я с тобой! Я работаю! Я купил нам квартиру! От чего ты устала, когда мне нужна поддержка?

— От созависимых отношений с нарциссом! — заорала Ирэн прямо ему в лицо, тоже вскочив. — От непонимания! От пассивной агрессии! От инфантильности! От нулевой эмпатии и нулевой рефлексии! От твоего вечного патриархального обесценивания! Всё, на что ты способен, — это топтать личные границы и триггерить мои травмы! У тебя только одно: я, я, я! Самовлюбленный токсичный манипулятор!

— Господи, что вся эта херня значит?!

— Перевожу на французский, если ты тупой: tu t’en branles! Я для тебя вещь! Пуфик в твою новую квартиру! Поел-поспал! Мы живем в разных мирах! Тебе насрать, что со мной, ты даже меня не ревнуешь! Я третий месяц хожу на терапию и сижу на антидепрессантах! Конечно, ты этого не знаешь! Потому что тебе насрать! Сегодня терапевт спросила: ты встречаешься с художником, покажи, как он тебя рисует, какой тебя видит? А я разревелась — ты меня хоть раз нарисовал?!

— Да чо ты несешь-то?! — возмутился Жан. — Я же карикатурист!!! Я же не могу над тобой издеваться?!

— А ты только это и делаешь! Еще бокалом в меня кинь!

— Да на уже, раз ты так хочешь!!!

— Абьюзер! — Ирэн ударила его по щеке раньше, чем затих звон стекла.

— Истеричка тупая! — хлопнул ее в ответ Жан.

* * *

Охранник Лурье смотрел в телевизор не отрываясь: представительные месье выстроились полукругом в небольших деревянных коробках, напоминавших укороченные гробы, и орали друг на друга одновременно. Камера вращалась по студии, стараясь угадать, кто сейчас громче. Слов было не разобрать — доносилось только «Бельгия» и «Клод-Мишель Андре».

— Мне, — повторил Жан, — только на минутку. Вещи хотя бы забрать, карандаши и ботинки.

— Меня не колышет, — повторил охранник Лурье. — Звони, пусть делают пропуск.

— Он не берет трубку.

— Вообще не колышет. И отвали от турникетов, тут люди ходят. Отошел, я сказал. Чо, не понял? Мне выйти?

Жан отошел к стенке вестибюля и сел на корточки. Но вдруг вскочил и принялся махать кепкой.

— Ле Гурье! — кричал Жан. — Ле Гурье!

Ле Гурье обернулся, увидел Жана и поморщился. Но все же подошел к турникетам с той стороны.

Заготовленные слова почему-то сразу вылетели из головы.

— Извиниться пришел? — догадался ле Гурье.

— Извиниться. — Жан покорно опустил голову.

— У тебя лысина наметилась. Как я скоро будешь.

— Это от стресса.

— А помнишь, шаржи на меня рисовал?

— Извините.

— Извинения приняты, — сообщил ле Гурье. — А работы нет. Теперь все рисуем нейросетью.

Жан вздохнул.

— Но у меня же имя. Призы биеннале.

— Нейросеть бесплатная. И быстрая. Утром на работу пришел — через час новости сверстаны. Так что пардон, мон шер.

— Мне конец, — признался Жан. — У меня изъятие ипотеки. Ирэн меня бросила. Сердечный приступ был — впервые в жизни скорая приезжала. Я умею рисовать! А больше ничего не умею...

— Запишись в жандармы. Там как раз большой набор, ничего уметь не надо. Мы им рекламу делаем.

Жан смотрел на него, и ле Гурье смягчился:

— Ладно. Поговорю с отделом проп-проектов. Пьера ван дер Монта больше нет с нами, может тобой заменим.

— А что с Пьером? — насторожился Жан.

Ле Гурье поморщился.

— Враг и предатель. Я, говорит, такое не верстаю, у меня бабушка была бельгийкой. Не буду, и всё. Всех подвел. Ален позвонил в жандармерию, составили протокол: либо садишься в тюрьму Ла Санте на два года, либо рвешь французский паспорт и катись отсюда на все четыре стороны, в какую-нибудь сраную Швейцарию. Он выбрал Швейцарию. Жандармы его в поезд запихали, как был, в сандалиях и с мобильником. Говорят, в Женеве где-то прибился, нищебродит. Так что, если Ален утвердит, тебя на плакаты посадим. Ты ж не из этих? Которым вечно все не нравится?

Жан потупился и пожал плечами.

— Или ты думаешь, — ле Гурье доверительно наклонился через турникет и понизил голос, — всем вокруг нравится, что сейчас происходит? Думаешь, мне нравится? А я тоже человек, у меня тоже внуки. Но я не бегу сражаться с мельницами. Потому что мир не двоичный. Он троичный: всегда есть большее зло, меньшее зло, и есть отдельное зло — работа. Вот ее нужно просто делать и получать деньги. Деньги мизерные, сразу говорю. Потому что нейросетью рисуем. Но в карикатуру она не умеет, а иногда нужно. Ты вообще плакаты рисовал когда-нибудь?

— Разберусь, — кивнул Жан.

— Посмотри у нас на сайте айдентику. Всегда три цвета: красный, белый, синий — флаг родины. Нарисуй на пробу… — Ле Гурье задумался. — Нарисуй Леопиську. Да попротивней: нос крючком, вместо пальцев ракеты, наркоман, фашист, гей, проститутка. Придумай сюжетов разных. Подкрался, пытается расцарапать Францию. А ему жандарм серпом по… Нет, это слишком. Молотком по пальцам.

— Ракеты же там. Вместо пальцев. Взорвутся, и молоток себе же в лоб...

Ле Гурье шумно вздохнул.

— Сейчас умные не нужны, Жан. Сейчас доступные нужны. Чего молчишь? Не нравится?

— А Леописька — это кто?

Ле Гурье приспустил очки на переносицу и брезгливо глянул поверх стекол.

— У тебя и телевизор тоже изъяли? Леопольд, король Бельгии. — Он задумчиво поковырялся мизинцем в зубах. — Не, не справишься. Понимание момента нужно, нет времени объяснять. Тогда вот самое простое задание. Новая тема, только сегодня спустили. Сделай серию плакатов, слоган: «Независимой Франции — независимый интернет!» Запомнил? Смысл простой: мы великая страна, нам чужого не надо. В Бельгию не бегаем, немцев надрали еще в сорок пятом, к англосаксам ни ногой, всё у нас своё, пусть они без нас корчатся. Через две недели принесешь.

— Завтра принесу! — заверил Жан.

— Завтра не надо. Тема будущего. Не бежим впереди паровоза. Жду через две недели. Оревуар!

Но уже в полночь он сам разбудил Жана звонком.

— Жан, Жан! — кричал ле Гурье в трубку. — Слава богу, ты ответил! Бери планшеты, карандаши, что там у тебя, дуй прямо сейчас в редакцию, спасай!

— Что случилось? — не понял спросонья Жан.

— Да пиздец, простите мой французский! Отрубили иностранный интернет. А у Франции нет своих нейросетей! Прикинь! Авианосцы есть, атомные бомбы есть, а нейросетей не сделали. А мы уже расслабились по утрам верстаться, ни хрена не готово! Вызывай такси, я оплачу… Бля, и такси же не вызвать. Я пришлю машину!

* * *

Ветер бил в лицо такой мелкой крошкой, что неясно было, то ли это снежинки, то ли просто ледяные струи. Добираться до редакции по бульвару Пастера было холодно и опасно, поэтому Жан уже давно ходил маленькими улочками, знакомыми с детства. Сейчас во многих окнах не было стекол, остальные были затянуты маскировкой. Сверху между чердаками протянулись антидроновые сетки, а над ними, в смурной ноябрьской вышине зависли аэростаты заграждения с автоматическими турелями, на бортах сияли огромные надписи «На Брюссель!» Жан сам подбирал шрифт и цвета. Хотя конечно никуда они улететь не могли.

Сегюр оказался перекрыт. Тут стояли заграждения и никого не пускали — ни вперед, ни уже назад. Стоять в толпе было теплее, но Жан боялся, что помнут тубус. Наконец послышался грохот, а вскоре появились бронемашины. Они шли колонной — сильные, камуфляжные, на каждом корпусе сваркой было выжжено «Victoire».

— ВАБы идут, седьмая модель! — произнес кто-то с уважением.

— Заткнулся, блядь! — одернули его.

— Чего это?

— Болтаешь лишнее, блядь. Враги кругом.

— Пардон, — смутился тот и на всякий случай громко крикнул: — Слава Франции!

— Слава Франции! — подхватила толпа сотней глоток. — Смерть белькам!

Наконец вся колонна уехала к Дому инвалидов, а заграждения раздвинули. Через пять минут Жан был в редакции.

Все уже были в сборе — и ле Гурье, и редакторы, и верстальщики, и секретарша Амели, и цензор Ален, и даже почему-то охранник Лурье.

— Сегюр перекрывали, — объяснил Жан, но ле Гурье лишь поморщился.

— Принес?

Жан открыл тубус и с гордостью развернул макетный плакат. Все обступили редакторский стол. Вкусно запахло гуашью.

— Красивое, — сказала Амели.

— Мне нравится, — подтвердил ле Гурье.

Все одобрительно загалдели.

— Сиськи надо замазать, — вдруг отчетливо произнес Ален.

Ле Гурье вздохнул — с Аленом он никогда не спорил.

— Позвольте объяснить! — вскинулся Жан. — Это Марианна. Копия классики, двести лет символ Родины.

— Сиськи надо замазать, — без интонации повторил Ален. — Триколор сделать больше и выше. Флаг по центру палки не держат — за конец пусть держит. Имя президента пишем полностью.

— Как? — растерялся Жан.

— За Патриса, Клода, дефис, Мишеля, Андре, Дюваля, восклицательный знак.

— Не уместится же, — расстроился Жан. — Я пробовал.

— Придется уместить. Не для школьной линейки делаем щит. Для Эйфелевой башни, — он кивнул за окно, — от ног до шпиля. Что там может не уместиться?

— Попробую, — сдался Жан.

— Месье Шаброль требует показать через час.

— За час не успею!

Ален задумался и еще раз осмотрел эскиз:

— И еще вот здесь внизу написать: «смерть белькам».

— Давайте не будем? — поморщился Жан.

Ален повернулся и посмотрел на него бесцветными глазами.

— Будем, — ответил он. — А в чем проблема, напомните?

— Ну... — Жан замялся. — Зачем про смерть-то? Да еще всем. Мы же их вроде, наоборот, освобождаем. Я же почему взял за основу свободу — потому что освобождаем.

— Чего ты взял за основу? — прищурился Ален.

— Свободу. Эжен Делакруа.

— Свободу любишь, — уточнил Ален, вынул мобильник и поднес его ко рту горизонтально, как блюдце с чаем. Все знали, что у него мобильная связь есть. — В редакцию на шестой жандармов, — скомандовал он негромко и повернулся к ле Гурье: — Это ведь тот парень, который когда-то рисовал поганые картинки про Патриса Клода-Мишеля Андре и Шаброля?

— Так вы же сами их… — вскинулся Жан, но ле Гурье оттолкнул его плечом и поднял руку.

— Мы все переделаем, все правки учтем, мы...

— Кто-нибудь еще любит свободу? — перебил Ален и внимательно оглядел редакцию. — Может, кто-то за мир? Против войны? Против бомбежек?

В редакции наступила такая тишина, что стало слышно, как жужжит муха. Она гудела где-то здесь, приближаясь, становясь все громче, все надрывней, а затем вдали раздались очереди турелей, и тут Амели ойкнула и указала рукой. И все бросились к окну. Над Парижем, под серыми облаками, над стадами аэростатов, над Эйфелевой башней разворачивался большой черный самолет без иллюминаторов. Он сделал в вышине круг и вдруг сорвался в стремительное пике.

— Еба-а-а-ать! — с каким-то неуместным восхищением выдохнул охранник Лурье, уже снимая это своим мобильником. — Ну всё. Пизда Брюсселю. Теперь только ядерка.

В следующий миг в центре башни вздулся клуб огня и дыма, а после донесся грохот, звон стекол, и потянуло холодом. А за окном уже не было шпиля Эйфелевой башни — только нижний остов и дым.

* * *

Жан даже не представлял, какая это страшная штука — полиэтиленовый пакет на голове. Казалось, весь мир сжался до маленького ада и мысль была только одна: как урвать хоть глоточек воздуха. Лишь электрошокер, который раз за разом вставляли под ребра, доказывал, что он еще жив.

— Кого знаешь в Бельгии? — орал голос.

— Не надо! — кричал Жан. — Я не знаю! Я просто художник!

— Кого знаешь из шпионов? — орал голос, и шокер снова бил под ребра. — Кто подслушивает? Кто снимает? Кто записывает?

— Я не зна... Я не… я… Аааа…

— Имя, сука!

— Лурье! Лурье снимал!

Мешок с головы сняли, воздух обжег легкие.

— Кто такой Лурье?

— Охранник наш, Лурье. Снимал, как беспилотник попал в башню, обломки беспилотника, — прошептал Жан одними губами. — Но он точно не шпион, он для себя. Я просто так его назвал. Я не знаю шпионов, правда!

Под ребра снова впился шокер.

— Да оставь его, — донеслось издалека. — За этим Лурье лучше съезди.

Кто-то схватил Жана за волосы и поднял голову. Виден был только свет — глаза оставались залиты слезами.

— Теперь у тебя, парень, два варианта на выбор, — звучал рассудительный голос. — Либо на десять лет в тюрьму Ла Санте за измену Франции. Либо…

— В Швейцарию? — выдохнул Жан.

— Хуярию! Отслужить год в жандармерии. Форма, довольствие, контракт, все по-мужски. Не ссы, не в Бельгию! В патруле парижском послужишь. Выбирай, у тебя пять секунд.

* * *

— Так, — сказал капрал, перекатываясь с мысков сапог на пятки. — Кто блядь Францию не любит? На месте стой — раз-два! Остальные — два шага вперед!

Шеренга двинулась, и Жан тоже.

— Так, — сказал капрал. — Сейчас каждый блядь получит дробовик, воду, гранату и велосипед. Пиздуйте прямо через поля. Кто дойдет до кукурузного — там можно от дронов прятаться. Кто дойдет до деревни и закрепится — медаль. Вопросы?

Жан облизнул кровоточащие губы.

— Я же художник, — сказал он тихо и жалобно. — Я же могу рисовать карты в штабе.

— Это кто сейчас перднул? — капрал обернулся.

Жан не ответил.

Он молчал до момента, когда выдали велосипед.

— Пацаны! — закричал он. — Это мой велосипед!

— А это мой, — процедил громила Андрэ. — Тока ездить не умею ни хуя.

— Да нет, правда мой! Тот самый!

И тут же получил пинок сапогом по заднице.

— Вперед, ублюдки, пока нет дронов! — заорал капрал. — Кто попробует свернуть, пристрелю!

Жан вскочил в седло, пригнулся и понесся по дороге через холодный дождь. Раньше здесь был асфальт, а теперь виднелись только ямы с водой и обгорелые грузовики по обочинам. Иногда лежали тела, а может просто тряпки, Жан старался не разглядывать. Ездил он всегда неплохо, а родной велосипед придавал сил. Дроны появились одновременно с кукурузными зарослями, сзади раздался грохот и чей-то отчаянный крик, а в лицо уже били сухие стебли. Жан свалился с велосипеда и пополз по грязи — вперед, в гущу. Кукуруза была неубранной, давно высохшей, но если не вставать, закрывала от неба. Жан остановился, отломал початок, оборвал шелуху замерзшими пальцами и впился зубами в жесткую как древесина, но невероятно вкусную мякоть. Потом он заснул. А проснулся уже глубокой ночью от дикого холода. Болело все: бедро, разбитое сапогом, болело сердце, а может, просто ребра, болели стертые в кровь ноги, так и не успевшие зажить в сапогах, страшно ныли отмороженные пальцы с разбитыми в кровь ногтями. Жан снова пополз вперед, и вдруг стебли расступились — он увидел очертания дома. Самый обычный фермерский домик из темного кирпича, даже не скажешь, бельгийский или французский. Может, когда-то он был чьей-то дачей, а может, здесь хранили сельскую технику. Сейчас крыши не было, в лунном свете торчал лишь обгорелый остов. Снизу из подвала донесся стон, а затем рык — Жан узнал голос Андрэ и окликнул его.

Тремя фитилями горела окопная свеча из консервной банки с трогательной надписью «À nos garçons» школьным почерком. У стены лежало тело, накрытое камуфляжным брезентом, а рядом сидел Андрэ с большим столовым ножом в левой руке. Правой у него не было — из оборванного рукава торчали окровавленные бинты и ленты жгута.

— Герой, — похвалил Андрэ. — Я думал, такой мудак точно не дойдет. Никто больше не дошел.

— Перевязать надо? — предложил Жан.

— Завтра. Мы тут надолго, наши не скоро эти поля возьмут. — Андрэ пнул сапогом тело, а то в ответ тихо заскулило. — Вот он меня перевязал. И себя связал.

— Кто это?

— Белек. Снайпер фашистский.

— Не снайпер. Я тут по ошибке! — донеслось из-под брезента, и Андрэ опять яростно пнул его.

— Вот только встать не могу, голова кружится, — пожаловался Андрэ. — Много крови пролил. — Он хищно глянул на Жана. — У тебя какая группа?

— Вторая.

— Вот и у него вторая. Мне нужна четвертая, — Андрэ опять пнул брезент, но уже совсем слабо. — Слышь, как там тебя, Жан?

— Жан.

— Жан, пока ночь, выведи его в поле и пристрели.

— Почему? — растерялся Жан.

Андрэ тоже смотрел непонимающе.

— Еблан что ли? Тут ад, йопта. Война. Я не могу столько не спать. Он развяжется и нас грохнет. Он мне был нужен для перевязки. А теперь есть ты.

Жан непонимающе смотрел вперед.

— Чо застыл-то? Я чо, не французским языком говорю? Если я его тут прирежу, будет кровь, потом вонь. И ты, дохляк, заебешься тело наверх вытаскивать. Выведи его на своих ногах и грохни там из дробовика, понял? И без фокусов — я все слышу, завтра проверю. Если что — сам тебя убью. Пошел!

Руки бельгийца были связаны за спиной, а ноги перемотаны так, что идти он мог только очень мелкими шажками. Жан шел за ним с дробовиком и не торопил. Он смотрел в спину, обтянутую бельгийским военным плащом, который сперва казался брезентом, и думал, какой же хороший плащ и как подобран по фигуре у этих бельгийцев, вроде бы таких жалких и нищих. Совсем не как старый балахон на два размера больше, что выдали Жану. Бельгиец споткнулся, перевернулся на спину и закрыл глаза.

— Да стреляйте уже, хватит, — пробормотал он хрипло.

— Я не стреляю, — сказал Жан. — Я тут по ошибке.

— Я тоже так говорил.

— Пить хочешь?

— Очень.

Жан вылил ему в рот половину фляжки, а затем вынул нож и разрезал веревки на руках и ногах.

— Он убьет вас, — бельгиец кивнул в сторону дома, растирая посиневшие ладони. — Абсолютно бессердечный ублюдок.

Жан пожал плечами.

Некоторое время сидели молча.

— Я вас знаю, — сказал бельгиец. — Вы Жан Ру, карикатурист. У меня был ваш бумажный альбом с автографом. Я потом его сжег в камине. На диске была папка с картинками «Парижского вестника». Потом стер, конечно. Вы приезжали к нам на биеннале в Брюсель, я подходил за автографом, помните? Кролика нарисовали.

— Нет, не я, — сказал Жан. — Другой какой-то человек.

Он встал, поднял дробовик и выстрелил в ночное небо.

— Всё, уходи, — прошептал Жан, когда грохот стих. — Я в дом.

— Он убьет вас или сдаст, — повторил бельгиец. — Идите со мной, я тут все минные поля знаю.

— В плен? — усмехнулся Жан. — А что бельгийцы делают с французскими оккупантами?

— Кормят, — неуверенно сказал тот.

— Столичного пропагандиста? Автора всех военных плакатов и листовок Франции?

— Обменяют.

— Так я уже здесь. — Жан хлопнул его по плечу. — Я и тут враг, и там враг. Это мой персональный ад, я на самом дне, и выхода отсюда нет.

Он взвалил дробовик на плечо, развернулся и зашагал через кукурузу к дому. И уже почти у дома споткнулся и упал, зацепившись сапогом за проволоку, дернул сильнее, пытаясь освободить сапог, и вдруг небо взорвалось, всё целиком, и перевернулось.

* * *

Над ним висело лицо — большое, угловатое, асимметричное. А может, просто в маске.

— Зажим, — командовало лицо. — Еще зажим. Зашиваю. Qui vivra verra!

Потом была палата — чистая и светлая. В окно светило уже почти весеннее солнце, а снаружи по карнизу бильярдными шарами катались голуби.

— Месье, бульон, — тормошила его молодая сестричка, — Желаете бульон, месье?

В палату заглянул парень в военной форме и с пачкой бумаги.

— Месье Жан Ру? Вам письмо, месье.

Жан вынул из-под простыни руки, еще непослушные после наркоза, и взял конверт. Письмо было от Ирэн.

«Mon cher ami! Я пишу тебе, потому что по-прежнему люблю тебя. Ты сделал мне очень больно. Tu as été horrible! Но и я была неправа. Знаешь, эти гормональные всплески на первых неделях делают женщину невыносимой, мне следовало рассказать тебе. Теперь у тебя есть дочь, она прекрасна, и мы ждем, что ты приедешь к нам. Давай оставим в прошлом ссоры и начнем все заново? Mieux vaut tard que jamais...»

И было там еще много-много строчек бесконечно милым почерком, но прочесть их Жан сейчас не мог — глаза застилали слезы.

20 апреля 2026, Сор