Леонид Каганов
«Дай Бог каждому»

авторский сборник рассказов и повестей

«Издательство АСТ», 2006
«Черная серия», тв. переплет
художник — Роман Стариков
примерный размер — тыс. знаков

Наряду с рассказами и повестью «Ухо», сюда вошли две юмористические повести из цикла о Майоре Богдамире. Обложку сделал художник Роман Стариков, но книга вышла в серии, где оформление подразумевает урезанный вариант. Сама обложка сделана к повести «Ухо» и выглядела так:

Где купить книгу? Не знаю, возможно осталась экземпляры у букинистов. Книга выпущена издательством АСТ в далеком году, к нынешнему году тираж и допечатки давно распроданы. Лично у меня книг нет и не было — тираж серийных изданий поступает из типографии в торговые сети, минуя автора.

Состав сборника

«Пирамида» 2004
«День сверчка» 2004
«Горшки и Боги» 2003
«УХО» (повесть) 2004
«На место» 2004
«Народная медицина» 2004
«Там, где нет ветра» 2005
«Мой кармический предок Рамирес Гальега» 2005
«Курсанты спасают Солнце» 2005
«Майор Богдамир спасает деньги» 2006


ниже для удобства дублируется на одной странице весь текст сборника

ДАЙ БОГ КАЖДОМУ

повести и рассказы


© автор — Леонид Каганов, 2004

ПИРАМИДА

Дальний Восток уже давно встретил Новый год, Сибирь только поднимала рюмки, жители столицы ещё бегали по улицам и нарезали последние салаты, и только здесь, в этом далеком лесу, праздника не было и не предвиделось. Лишь в будке сторожа теплился синий огонёк телевизора, обозначая жилое поселение, но прочие дома поселка стояли безвидны и пусты, разбрасывая острые тени в лунном свете.

Железные ворота тоже были заперты, табличка «Садовое товарищество ВОДНИК» наполовину залеплена мохнатым снегом. Злая позёмка мела вдоль пустынной дороги, бегущей от ворот вдаль, через лес и поле. А мохнатые чёрные ели обступали посёлок кольцом со всех сторон, словно замышляя недоброе.

Вдруг издалека, рассекая поземку, мелькнули золотистые лучи фар, и появилась белая «Нива». Не ехала — плыла лебедем сквозь новогоднюю метелицу: ровно и ладно. Большая, добротная, квадратная, вся в клубах снега — словно русская печка, покинув избу, с ленцой несётся по заснеженной дороге.

Вслед за «Нивой» приближались ещё две легковушки. Вскоре стало слышно глухое ворчание моторов и приглушенные ритмы мелодий, бушующих внутри кабин.

Шипованные шины мягко прошуршали по насту, и три автомобиля гуськом остановились у ворот.

«Би-и-и-и-ип! — громко сказала белая «Нива». — Би-би-и-и-ип!»

Посёлок не отвечал, и тогда из машины выпрыгнул человек. Был он молод, румян и курнос, русые волосы его были ровненько подстрижены «горшком» по последней моде, а глаза блестели живо и озорно.

— Эге-гей! — весело крикнул молодой человек, размахивая руками и приплясывая на снегу. — Дядь Петь, дядь Коль, с наступающим! Отворяйте ворота скорее!

Дверь сторожки распахнулась, и появился слегка уже поддатый дядя Петя, укутанный в плед. А следом из двери высунул свой сизый нос дядя Коля, но выходить не стал, только махнул рукой.

— Чо! Эта! — приветливо крякнул дядя Петя, семеня валенками к воротам. — Приехали штоль? Праздновать штоль? — Он позвенел ключами, открыл ворота и пожал руку молодому человеку. — Здорово, Емельян, с наступающим тебя! А где батя?

— Батя и маман в городе празднуют! — радостно сообщил Емельян, помогая распахнуть створку пошире.

— Ох, скока вас! — крякнул дядя Петя, только сейчас заметив все три автомобиля.

— Нас дюжина! — радостно улыбнулся Емельян. — Друзья мои, бывшие однокурсники и нынешние коллеги!

— У-у-у, и девчонки! — расцвел в улыбке дядя Петя, разглядывая веселые молодые лица.

— И девчонки, и мальчишки, и шампанское! — покивал Емельян, сел за руль и покатился по заметённому проулку к небольшому кирпичному домику в центре поселка.

* * *

Емельян бегал по двору и задорно потирал ладони.

— Митяй, открой мой багажник, там пиво, замёрзнет же, в дом его скорей, в дом! Димыч, уронишь, осторожно, падает-падает-ааааааа!!! Давай, я помогу... Олюшка! Олик, солнце, поброди по участку, выбери, какую ёлку наряжать будем. Какую захочешь, ту и нарядим!

— А их здесь всего две... — басовито откликнулась Оля, недоуменно вытянув лицо и похлопав ресницами. — Одна у сортира, другая у окна. Ту, что у окна, нарядим, будем в окно на неё смотреть?

— Умничка ты моя, заинька! Всё-то ты у нас в семье решаешь лучше всех! — улыбнулся на бегу Емельян.

— Емель! — донеслось из комнаты. — Электричества нет!

— У входа рубильник справа! — откликнулся Емельян, взбегая на крыльцо, и через секунду в доме вспыхнул свет.

— Емель! — донеслось из гостиной. — Как тут камин разжигается?

— Газету кинь и плесни жидкости, бутылочка у камина слева! — отозвался Емельян, уже снова роясь в багажнике.

— Емель! — донеслось из кухни. — Воды нет!

— Как нет?! — опешил Емельян, выронил пакеты с провизией на снег и кинулся в дом. — Как нет? — повторял он, крутя вентиль и ощупывая трубы. — Ну надо же! Замерз водопровод!

— Как же мы без воды-то? — недоуменно прогудела Оля, хлопая ресницами.

— Ну, как... — растерялся Емельян и почесал в затылке. — Как... Как наши деды, как прадеды... Есть ведро на чердаке, есть колодец в конце улицы... Сейчас принесу воды. Ждите, я мигом.

* * *

Под слоем пороши оказался крепкий ледок, и Емельян не шёл к колодцу, а бежал, помахивая пустым ведром, отталкиваясь и весело скользя подошвами бежевых ботинок. Дойдя до колодца, он поставил ведро на снег, потёр ладони и подышал на них. Распахнул створки колодца, отцепил с гвоздя заиндевевшее колодезное ведро, сплющенное с двух боков, взялся за рукоять ворота и аккуратно раскрутил лязгающую цепь.

«Буп! " — глухо сказало ведро, аккуратно сев на воду далеко-далеко в самом центре Земли. Емельян склонился над колодцем, потянул цепь вверх и резко отпустил, а сам отпрыгнул.

«Жбамс!» — сказало ведро, зачерпнув стылой воды, и принялось разматывать цепь, погружаясь всё глубже. Вот колодец прекратил скрипеть и размахивать своей железной рукоятью, и тогда Емельян снова потер ладони, взялся за рукоять и начал поднимать ведро. Первая дюжина оборотов шла легко, затем — всё туже. Емельян уж думал, что ведро никогда не появится, но оно появилось над срубом, покачиваясь и плескаясь. Из ведра торчало черное поленце.

— Это что за дела? — удивился Емельян.

— Кто здеся?! — вдруг скрипуче произнесло поленце и зашевелилось.

Емельян от неожиданности открыл рот и чуть не выпустил рукоять. Но пришел в себя, аккуратно взял ведро за ручку и поставил на снег. Теперь, в ярком свете луны, было видно, что из ведра торчит здоровенная щука.

— Ты кто таков? — грозно спросила щука, шамкая беззубым ртом.

— Емельян, — представился Емельян. — А вас как?

— Вот не было беды... — зевнула щука. — Год-то какой нынче на дворе?

— Пока старый, — объяснил Емельян, глянув на часы. — Через полтора часа новый наступит...

— Новый — это который? — покосилась щука исподлобья. — Впрочем, не важно... Правила знаешь? Загадывай своё желание и отпускай меня быстрее.

— Ух ты! — обрадовался Емельян и тут же деловито осведомился: — А сколько желаний можно? Три?

— Три! Нос утри! — возмущённо передразнила щука. — Одно желание, и хватит с тебя.

— Одно... — задумался Емельян. — Тогда так: желаю сам исполнять свои желания!

— А я-то тут при чем? — огрызнулась щука. — Сам и исполняй.

— Нет, — поправился Емельян. — В смысле, я хочу сам уметь исполнять все свои желания волшебным образом!

— Много хошь! — отрезала щука. — Умник нашёлся! Сказано было: одно желание я тебе выполню.

— Одного мало, — серьёзно возразил Емельян. — Давайте два, а? Два? По рукам?

— По ушам! — рявкнула щука. — Сказано было: одно желание!

— А два — совсем никак? — огорчился Емельян.

— Нет, ну можно, конешно... — Она прищурила левый глаз. — Да только заплатить придется дорого...

— Заплатить? — удивился Емельян. — Назовите сумму, обсудим.

— Сумму! — фыркнула щука, плеснув водою из ведра. — Тут не сумму, тут бедой серьезной платить придётся.

— Какой бедой? — насторожился Емельян.

— Да уж какой попало, такой и бедой — как снег на голову. Там видно будет, после исполнения. Но, скажу я тебе, э-э-э... как там тебя звать?

— Емельян.

— Скажу я тебе, Емельян, положа плавник на сердце, — сам рад не будешь!

— Так, — заинтересованно кивнул Емельян. — Ну а три желания можно? На каких условиях?

— Помрёшь, — просто ответила щука. — Как третье желание исполнится, поминай, как звали.

— Так, — ещё более заинтересованно кивнул Емельян. — А четыре желания?

— Какие четыре? — возмутилась щука. — Если ты дуба дашь после третьего?

— Действительно, абсурд, — весело кивнул Емельян. — Ну что ж, три — так три. Неплохие условия. Я согласен!

— Глупы-ы-ый... Молодо-о-о-ой... — расстроенно поцыкала языком щука. — Ну, давай тогда, загадывай первое...

— Прямо сейчас? Или можно после?

— Да как хошь. Хошь — сейчас. А хошь — меня кидай в колодец, и, как надумаешь, просто скажи: по щучьему велению, по моему хотению... И всё исполнится.

— Ага, — кивнул Емельян. — А можно такое желание: чтоб другу моему тоже повезло?

— Куда повезло? — не поняла щука.

— Ну, как мне, повезло. Чтоб у него тоже исполнились три желания...

— Как это? — задумалась щука и попыталась почесать плавником в затылке, но не дотянулась.

Емельян вежливо протянул руку и мизинцем аккуратненько почесал её затылок, холодный и скользкий.

— Спасибо, — рассеянно кивнула щука. — Старая стала, радикулит... Так я не пойму: кому желание выполнять — тебе или другу?

— Кхм... — кашлянул Емельян. — Понимаете, это одно из моих желаний такое: чтобы у друга моего исполнились тоже три желания. Как мне.

— Можно, — кивнула щука, — только почему три? Одно.

— Почему одно-то? Одно моё для этого потратится! — убедительно возразил Емельян и затараторил: — Вы же и так уже два выполняете — одно моё, чтоб другу исполнить. Другое — другу. Вы ж не можете исполнить одно моё, чтоб исполнить его другу, но при этом другу его не исполнить?

— Бр-р-р-р!!! — завертелась щука в ведре, брызгаясь во все стороны как отряхивающаяся собака. — Голова кругом идёт! Чего ты бредишь, чего ты мелешь? Совсем меня запутал!

— Вот! — сказал Емельян и поднял палец. — Я ж о том и говорю: чтоб не путаться, вы моему другу точно так же, как и мне, исполните три его желания. Ага?

— А, ну если в таком смысле... — задумалась щука. — То есть, как тебе — первое забесплатно, второе — за беду, третье — за гибель?

— Именно!

— А, ну так бы сразу и сказал, — кивнула щука, — это можно. Отчего нельзя-то? Можно.

— А если этот друг — я сам? — аккуратно спросил Емельян. — Я ж себе не враг, верно? Друг? Так что...

— Не, — покачала головой щука. — Себе нельзя. Другу — можно.

— Ну нет, так нет. — Емельян радостно потер ладоши и потоптался вокруг ведра. — Моё первое желание! — объявил он. — По щучьему велению, по моему хотению, желаю, чтоб вы, бабушка щука, были в добром здравии и полны сил!

— Ась? Я не ослышалась? — Щука так далеко высунулась из ведра, что чуть не выпала на снег. А затем улыбнулась во всю пасть и всплеснула плавниками: — Батюшки! Какая нынче молодёжь пошла! Добрая! Умная! Порядошная! Сроду обо мне, старой, ни один паскудник не побеспокоился, а сама я о себе похлопотать права не имею! И тут — на тебе! С удовольствием выполняю это чудесное желание!

Щука замерла, прислушалась к себе и сладко потянулась вправо-влево.

— Ох, хорошо-то как! — крякнула она. — Даже радикулит прошёл! Ну, давай-ка поглядим, какое у тебя второе желание...

— Второе желание! — объявил Емельян. — Вон, видите, по дорожке идут два моих друга?

— Где? — прищурилась она.

— Да вон, руками нам машут...

Действительно, издалека приближались две фигуры — Митяй и Димыч.

— Емеля-я-я! — кричали они издали. — С тобой всё в порядке-е-е?! Чего так долго-о-о?! Нас послали тебя иска-а-ать!

— Идите сюда быстрей! — крикнул Емельян, жестом подзывая их, и повернулся к щуке: — Так вот, второе моё желание, как и договаривались: по щучьему велению, по моему хотению, чтоб у друга моего Митяя исполнились три его желания!

— На тех же условиях! — бдительно напомнила щука.

— Разумеется, — кивнул Емельян.

— Ох, теперь жди беды, Емеля... — покачала головой щука.

— Но это ж только после того, как все желания Митяя сбудутся? — уточнил Емельян.

— Угу, — кивнула щука. — Как сбудутся — так жди беды. Можешь пока сразу третье говорить, коли придумал.

— Третье! — объявил Емельян. — Хочу, чтоб и второму другу моему Димычу тоже исполнились три желания!

— Ну, молодежь! — сокрушённо покачала головой щука. — Всё для других, всё для других! Для себя — ни крупиночки... Так себя погубить зазря... — Из её глаза выкатилась слезинка и булькнула в ведро.

Тем временем уже подошли Митяй и Димыч, но остановились чуть поодаль и замерли с открытыми ртами.

— Ну? — Щука повернулась к ним. — Какие у вас желания будут?

— Я всё озвучу! — торопливо поднял руку Емельян. — Первое желание Митяя: по щучьему велению, по Митяя хотению, Митяй хочет, чтоб вы, бабушка щука, выполнили для ещё одного человека на тех же условиях три желания.

— Для какого человека? — насторожилась щука и стала тревожно оглядываться.

— Для меня... — скромно потупился Емельян.

— Тпру! — опешила щука. — Я ж тебе ещё и твои не выполнила до конца?

— Не важно, плюс три... — Емельян улыбнулся и развел руками.

— Разве ж так можно? — обиделась щука.

— Почему ж нельзя? Как договаривались, не сам себе, а другу, на тех же условиях: одно бесплатно, второе за беду, третье за погибель.

— У-у-у... — огорчилась щука. — Ну, тогда, считай, ты дважды погиб...

— Трижды погиб, — кивнул Емельян. — Ведь Димыч тоже мне свое первое желание отдаёт...

— А почему... — растерянно начал Димыч, но Емельян предостерегающе поднял палец.

— И первое моё бесплатное желание из второго комплекта, — объявил Емельян, — это чтоб водопровод заработал. Ну а второе и третье — чтоб выполнились по три желания у жены моей Олюшки и сестры её Варечки.

Щука задумалась и облокотилась на край ведра, подперев плавником голову.

— Вроде всё верно, всё по правилам... — произнесла она наконец. — Ан что-то тут не так. А чего — не пойму...

— Да чего тут понимать, делать надо! — задорно кивнул Емельян. — Были б силы да здоровье, верно? Так как там насчет водопровода?

— Работает уже водопровод... — раздражённо отмахнулась щука. — Варечка какая-то... Олюшка... — Щука подняла взгляд. — Эй вы, двое! Который тут Митяй? Давай уж покончим хоть с тобою.

— Осталось исполнить два моих желания? — уточнил Митяй.

— Тихо-тихо! — предостерегающе замахал руками Емельян. — Не вздумай! Тебе пока никаких желаний нельзя! Я сам всё сформулирую!

— Емель, расслабься, я уже в теме, я уже давно понял систему... — Митяй улыбнулся, подмигнул другу и развернулся к щуке. — Второе мое желание: чтоб у жены моей Леночки исполнилось три желания. Третье моё желание: чтоб у любовника её Пашки тоже исполнилось три желания.

— У-у-ужас какой! — взвыла щука и юлой завертелась в ведре, расплёскивая воду во все стороны. — Когда ж это всё кончится-то?!

— Действительно... — спохватился Емельян, взял ведро и шагнул к колодцу. — Я вас, бабушка щука, сейчас выпущу обратно! Незачем вам тут мерзнуть голышом, всё остальное мы уж сами уладим, по месту жительства. Чего там, формулу знаем, по щучьему велению — далее по тексту...

Емельян хотел было опрокинуть ведро, но подумал, что это будет невежливо. Поэтому он аккуратно его приотпустил и плавно размотал цепь, пока в глубине не раздался всплеск.

— Доброго вам здоровьица! — выразительно крикнул Емельян, перегнувшись над колодцем. — С наступающим!

— Подонки! — донеслось из колодца глухо и с чувством.

* * *

Новый год встретили весело, бойко, вкусно. Уплетали салаты, хрустели солёными огурчиками, жарили сочные шашлыки в камине, варили глинтвейн. Хохотали, танцевали, пели песни, грохотали шампанским, валялись в снегу, а уж какой шикарный фейерверк устроили на всё небо! Фейерверка вообще-то не планировалось поначалу, пришлось заказать ящики с петардами у щуки.

И только когда устали прыгать и петь, сели в кружок у камина, разложили вокруг свои мобильники, Емельян притащил из машины ноутбук, и — занялись делом.

— Ребята! — говорила Варечка. — Идея первая: я предлагаю многоступенчатую пирамиду. Клиент отдаёт своё желание, но получает откат не сразу, а через шесть итераций — зато сваливается целая куча.

— Чем это лучше? — удивлялся Артём.

— Варечка права, — объяснял Емельян. — Во-первых, мы расширяем операционное поле...

— Зато увеличиваем риски, не получив откат моментально! — спорил Артём.

— Ошибаешься! — возражала Варечка. — Пакет контроля увеличивается за шесть итераций, значит, риски снижаются!

— А откуда буфер возьмётся на шесть итераций? — возражал Пашка. — Варечка, нарисуй схему!

— Сейчас нарисую! Это классическая схема Донсона, главное, чтобы плечи пирамиды стремились... Ой, а есть у кого-нибудь, чем рисовать?

— Эй, там! — щёлкнул пальцами Валера. — По щучьему! Лист ватмана и карандаш Варечке! А двоих добавить... э-э-э...

— Дядю Колю и дядю Петю, сторожей! — вспомнил Емельян, вбивая в таблицу ноутбука очередные имена. — Димыч, сгоняй, позови их!

— А я, эта... — вскинулась Оля. — Можно, маме с папой-то позвоню?

— Конечно, солнышко... — не оборачиваясь, кивнул Емельян, вбивая тещу и тестя в растущую таблицу. — Ты смысл-то поняла?

— Не поняла, — пробурчала Оля. — Объясни? — Она подождала немного и, не дождавшись ответа, топнула ногой. — Емеля, кому говорят! Оторвись от своего компьютера, объясни!

— А? — Емельян очнулся. — Ты что, так ничего и не поняла?

— Не поняла! — обиженно пробасила Оля.

— Система, солнышко, простая. Ни одно из трех своих желаний ты не можешь потратить на себя. Свое первое, бесплатное, ты отдаешь наверх — тому, кто тебе подарил три желания.

— Зачем?

— Сейчас поймешь, потерпи. Второе и третье желание несут беду, если исполнятся. Поэтому до конца исполниться не должны. Поэтому ты их тратишь не на себя, а на двух друзей — чтобы у них исполнилось по три желания. То есть отдаёшь вниз по пирамиде. Каждый из этих друзей тратит свое первое желание обратно на тебя — чтоб у тебя появился новый комплект. Иными словами, отдает вверх по пирамиде. Я своё первое желание отдал щуке на её здоровье. Митяй и Димыч — отдали мне, и у меня снова стало по три желания — уже в двух комплектах.

— И чего? — насторожилась Оля. — А когда кто-нибудь нарушит цепочку, умрешь ты и все, кто дал тебе желания?

— Нет, солнышко, — покачал головой Емельян. — Меня не волнует, что делается на нижних этажах пирамиды, поскольку я уже вернул контроль. Смотри: я трачу свое бедовое желание на Митяя, чтобы выполнились три его желания. Но как бы глупо ни повел себя Митяй, даже если он погибнет, его три желания никогда не выполнятся, поскольку первое он отдал обратно мне, а уж я прослежу, чтобы оно продолжило ветвиться...

— Погоди, я не поняла, — пробасила Оля. — Получается на себя-то тратить желание вообще нельзя? А как же тогда?

— Да почему ж нельзя-то? — удивился Емельян. — Нельзя использовать на себя желания только в первый раз, потому что бесплатное желание ты отдаешь верхнему звену. Именно бесплатное, чтоб не волноваться, как он там им распоряжается. А как только ты получишь от друзей нижнего звена новый комплект, то первое, бесплатное желание, ты уже тратишь только на себя, как захочешь! А второе и третье, бедовые, — снова на друзей. Можно — тем же самым, можно — другим. И снова получаешь с каждого возврат. И так до бесконечности. Понимаешь?

— Кажется, теперь понимаю... — задумчиво кивнула Оля. — А чего так сложно-то?

— Это ещё самая простая из схем! — усмехнулся Емельян. — А проще никак. Дело опасное, главное тут, чтоб правила щучьи не нарушить, и удачу из рук не выпустить, и беды в дом не навлечь...

 

И в этот миг на крыльце за дверью раздались шлепки.

Все мигом притихли. Емельян снял с коленей ноутбук, поднялся и распахнул дверь, впустив с улицы колючий ветерок.

На пороге топталась щука — ну вылитый тюлень.

— Шо ж вы, паскудники, творите, ась? — заорала она с порога, переминаясь с плавника на плавник. — Ну ладно один, ну второй, ну дюжина — я б ещё поняла... Но это кто ж вам дал такое право, ась?

— Тс-с-с! — Емельян приложил палец к губам и аккуратно, как ребёнка, взял щуку на руки.

Щука рванулась укусить его за нос, но Емельян мягко отстранился и прижал её голову ладонью к плечу.

— По щучьему велению, по моему хотению, — проворковал он. — Спокойствия вам, бабушка щука, и доброго настроения. А вписать двоих — дядю Гену, соседа моего по гаражу, и жену его, не помню, как звать, я им сейчас позвоню...

— Ох, батюшки... — застонала щука, но уже чуть спокойнее. — И откуда ж ты такой взялся, ирод? Сколько тебе годков-то?

— Двадцать четыре.

— А по ремеслу кто? Печник, небось? Печники они хитрые... Хитрее печников только мельники.

— Менеджер я, бабушка, экономист... — Емельян нежно погладил её по сырой голове и накинул тулупчик себе на плечи. — Пойдемте-ка, я вас обратно к колодцу отнесу, отдыхайте пока, Новый год только начался, а работы у нас с вами впереди — ой как много... Счастье для всех, даром!

октябрь 2004


© автор — Леонид Каганов, 2004

ДЕНЬ СВЕРЧКА

1. УЛИЦА

Первым в калитку инспекторского двора пошёл Акимка. Так и сказал, мол, давайте, ребята, я первым пойду, чего там. Оно и понятно — у Акимки батя известный в мегаполисе ведун. Ясно, что батя Акимку сызмальства брал на местность и вышколил на пять баллов, да и Инспектор такого заваливать не станет. Акимка ушёл, а мы, помолясь, стали тянуть щепу, кому идти вторым. Выпало Ингриду. Стали тянуть снова — короткая щепа выпала мне.

Я вздохнул и отошел в сторонку. Думал, постоять в одиночестве, подготовиться. Да только как тут ещё подготовишься, три месяца готовились. Так просто стоял, смотрел на выбеленные хатки, огороды, на стадо саранчи, лениво щипавшее травку в канаве вдоль улицы. Все как на подбор откормленные, брюхастые, с икрой — небось, инспекторские, не иначе. Одна ленивая зверюга подошла ко мне и начала внаглую обнюхивать сапоги всеми своими усиками, уже примериваясь клюнуть. Я оглянулся на инспекторский дом — никто не видит? — и втихаря пнул её сапогом в зеленые пластины бронированной хари. Обиженно заскрежетав на всю улицу, тварь вприпрыжку поскакала к стаду. Стадо тоже взволновалось, захлопало подрезанными крыльями.

В этот момент дверь инспекторского дома распахнулась, и я уж думал, мне конец. Выйдет сейчас Инспектор, заорёт, мол, какой тут паскудец мою саранчу гоняет? Но это всего лишь вышел Акимка. Он сдавал знаки совсем недолго. Вышел радостный, помахал нам рукой через плетень, и отправился на задний двор — сдавать площадку, скрытую от посторонних глаз кактусовой грядой. Какая уж там площадка у инспекторов — этого никто не знал, даже Акимка.

Неразговорчивый Ингрид поднялся с корточек и отправился в дом. Я тоже подобрался и подошёл поближе к калитке. Наставник наш божился, что та площадка, на которой мы занимались, в точности такая же, как у Инспектора. Но кто там знает, чего Инспектор придумает перед экзаменом?

Я оглянулся на наших — кто зубрил знаки, кто вполголоса распевал древнее заклинание майя, кто отрабатывал прыжки для площадки — будто не этим занимались три месяца во дворе Наставника.

— Мох — к югу... — бубнил Нефёдор, закатив глаза. — Стрекоза низко — к дождю... Просыпать соль — к ссоре... Кактус зацвел на Первомай — репа кислой уродится...

— Эй! — окликнули Нефёдора. — Стрекоза низко к дождю — только днем или в полнолуние!

— Ох, мать! — Нефёдор стукнул себя по лбу. — Конечно, днем или в полнолуние. В ущербную луну низкая стрекоза — битым быть!

Я это знал. Тем временем дверь распахнулась, и вышел Ингрид.

— Ну?!! — закричали мы хором.

Ингрид всегда казался угрюмым, так что было не понять сразу. Ничего нам не ответив, он спустился с крыльца и пошёл к калитке, а не в глубь двора, где площадка.

— Не сдал... — буркнул Ингрид, выйдя к нам на улицу. — Поклонился высоко, он меня выгнал...

— За поклон?! — изумился я. — Во режет...

— Не за поклон, — поморщился Ингрид и досадливо махнул рукой. — Выгнал в сени по второму разу зайти, а я в зеркало забыл посмотреть...

— Ах, вон за что... — У меня отлегло от сердца. — В зеркала-то конечно смотреть надо...

— Хорош болтать! — зашипели на меня со всех сторон. — Иди уже, иди, не зли Инспектора!

И я пошел к калитке. Взялся за ручку, на миг закрыл глаза и прошептал молитву: «Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли мне удачу!» А затем решительно распахнул плетёную калитку, взбежал на инспекторское крыльцо и уставился на дверную табличку.

«Инспектор — три звонка, Инспекторша — два звонка, дети и секретарши — один звонок».

Я аккуратно потянул за верёвку колокольчика — так, чтоб, не дай Господь, не прозвонил более одного раза.

Тут же дверь распахнулась, и я увидел в сенях дородную тётку в кокошнике.

— Вы пришли в дом Инспектора, нам очень дорог ваш визит, — лениво прошамкала тетка слова этикета. — Как вас представить?

— Представьте, что пришел Мигель-пастух, сын Марии, для сдачи экзамена по вождению, — заученно отчеканил я.

— Что-то больно молод, а туда же, в ведуны, — проворчала зловредная тетка, осматривая меня. — Двадцать один-то есть?

— Весною стукнуло... — Я потупился. — Мне семью кормить надо, мать у меня, и два брата мелких...

— Ну, входи уж тогда, не топчись в дверях... — Тётка посторонилась и крикнула в комнаты: — Мигель-пастух, сын Марии! — и тут же наябедничала: — В двери мешкался, открытою держал долго, злых сквозняков радиоактивных напустил, поди, в хату...

«Вот ведь подлюга!» — опешил я, но ничего не сказал, только сжал челюсти.

2. ЗНАКИ

Кабинет Инспектора впечатлял. Первое, что бросалось в глаза — мохнатая паучья шкура, распятая на стене. Это был просто огромный паук-шатун, я таких здоровенных никогда не видел — ни на нашем хуторе, ни даже в Музее мегаполиса. Паука в неволе держать нельзя, вырвется — перережет половину мегаполиса. А убить паука и вовсе никак невозможно — это к страшной беде. Ну а перед своей смертью паук зарывается глубоко в землю, так что выследить паука в дикой зоне — дело гиблое.

Ярко пылали свечи в бронзовых картриджах и недобро сверкали угольки в ксероксе, сложенном из силикатного кирпича. Беленные стены были изрисованы знаками. Над ксероксом висели крест-накрест два булатных галстука в ножнах, а выше располагался большой портрет Мэра мегаполиса — тончайшей работы угольком по побелке. Квадрат с портретом сильно выдавался вперед — значит, дом был очень старый, раз столько Мэров забеливали и перерисовывали заново.

Сам Инспектор оказался толстым, лысым и неприветливым. Был одет он в серый халат и ворочал кочергой в ксероксе.

— За ваше здоровье! — поприветствовал я его и постарался склониться как можно ниже.

— Готов к экзамену-то? — ворчливо спросил Инспектор, не поворачиваясь.

— Готовился, Ваше благородие...

Инспектор отложил кочергу, отряхнул ладони и цепко глянул на меня.

— Что такое управлять удачей? — спросил он сходу.

— Ну, это если... — начал я.

— Без «если»! — строго оборвал Инспектор. — Точное определение.

— Виноват, Ваше благородие. Управление удачей есть доставшаяся нам от Предков совокупность теоретических правил и практических навыков, которая позволяет предсказать грядущее, истолковать прошедшее и выбрать наиболее удачный путь.

— Наиболее удачный путь — в настоящем... — поправил Инспектор, задумчиво глядя сквозь меня. — Кто называется ведуном?

— Ведуном называется человек, сдавший экзамен, получивший Талисман удачи и право выходить за окружную мегаполиса на местность в дикие места.

— В самостоятельном порядке или для вождения, — ворчливо поправил Инспектор. — Сколько спутников позволяет водить с собой категория «В»?

— До трех, Ваше благородие...

— До трех спутников старше восемнадцати лет... — поправил Инспектор. — Неуверенно, неуверенно отвечаем. Ладно, о'кей... — Он кивнул на стену. — Покажи знак Силы?

— Вот.

— Знак Ума, Чести и Совести?

— Вот.

— Знак Радиации?

— Э-э-э... Сейчас найду... А, вот они, все тридцать три: заражённая местность, заражённое место, заражённые ветры, заражённые вещи, заражённая дичь, заражённый галстук, заражённые люди, заражённые хаты...

— Достаточно, — проворчал Инспектор. — Чёрная мошка, перебежавшая дорогу?

— Пути не будет... — насторожился я такому простому вопросу.

— Что?! — гневно вскричал инспектор. — Любую дорогу? В любую погоду? А в полнолуние?!

— Как бы... вроде бы... да, тоже... — растерялся я.

— «Если», «Вроде», «Как бы»... — возмущённо передразнил инспектор. — Что за неуверенный лепет?

— Виноват, Ваше благородие, пути не будет в любую погоду при любой луне на любой дороге в совокупности и без исключений!

— И ещё в двери топтался, сквозняка напустил... — припомнил Инспектор.

— Секретарша меня не впускала! — обиделся я. — Всё расспрашивала, сколько лет, и всё такое...

— О'кей, — махнул рукой Инспектор. — Посмотрим, как площадку сдашь.

— И всё? — вырвалось у меня. — И больше ничего по знакам спрашивать не будете?

— Иди! — повелительно махнул рукой Инспектор.

— За ваше здоровье! — с восторгом поклонился я на прощание.

На сердце стало легко и радостно. И я уже развернулся, чтобы уйти, но тут меня прошибло потом. Я искоса глянул на Инспектора — тот внимательно на меня смотрел.

— Где у вас зеркало, Ваше благородие? — спросил я.

— Вот именно... — проворчал Инспектор. — Слева у косяка посмотришься.

3. ПЛОЩАДКА

Продраться сквозь кактусовую гряду оказалось нелегко, а вот площадка оказалась почти такой же, как во дворе Наставника. В центре площадки стоял задумчивый Инспектор. Не тот, что принимал знаки, другой, моложе — видать, его сын.

— За ваше здоровье! — поклонился я низко-низко. — Мигель-пастух, сын Марии, пришёл сдавать экзамен.

— Это которой Марии? — обернулся молодой Инспектор. — Которая из восемнадцатого квартала, парализованная?

— Никак нет, Ваше благородие гражданин Инспектор! — помотал я головой. — Мы из сто сорок третьего квартала мегаполиса.

— А... — поморщился Инспектор и сразу потерял ко мне интерес. — Ну, давай что ли, эта... Вспышка слева!

Я бросился на сухую землю площадки, поджал коленки и закрыл руками голову.

— Достаточно, — произнес Инспектор. — Почему не посмотрел, куда падаешь?

— Посмотрел, Ваше благородие! — возразил я, поднимаясь и отряхиваясь.

— Что-то я не видел, — пробурчал Инспектор.

— Зато я видел, — возразил я, потому что чувствовал, что с молодым Инспектором можно быть и наглее.

— Помеха справа! — крикнул Инспектор.

Я отпрыгнул влево и замер в стойке.

— Ну, более-менее... — пробурчал Инспектор. — О'кей. Плевок через левое плечо?

— Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ещё раз!

— Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ещё раз! Мало слюны! Точнее бить! Не брызгаться!

— Тьфу-тьфу-тьфу!!!

Инспектор подошел к мишени и начал считать попадания. Я тем временем вынул деревяшку и постучал по ней — громко, чтоб Инспектор слышал.

— Восьмёрка... Девятка... Семёрка... — считал инспектор. — Что стоишь без дела? Спой пока древнее заклинание майя!

— Майя-хыы, майя-хуу, майя-хоо, майя-ха, ха! Майя-хыы, майя-хуу, майя-хоо, майя-ха, ха!

— Достаточно. — Инспектор развернулся. — Ну, вроде ничего так... Выбирай галстук.

Облегчённо вздохнув, я подошел к стойке и начал выбирать. Мне сразу понравился галстук, что висел с краю — не длинный, зато легкий, удобно ложившийся в ладонь. Но брать его сразу было никак нельзя, следовало перещупать все остальные — я четко помнил слова Наставника: Предки выбирали галстуки долго, а завязывали быстро.

— Что копаешься? — проворчал за моей спиной Инспектор.

— Выбираю с умом, Ваше благородие. Вот этот! — Я снял галстук и быстро повязал его на пояс.

— Встань в стойку! — приказал Инспектор. — Галстук наголо! Слева — руби! С плеча — руби! Выпад! Коли! Нале-во! Кр-р-ругом! С плеча — руби! Подсечка! Справа с разворотом — режь! Ещё! Ещё! Отставить! Стоп! Галстук поднять! Замереть!

Я замер, с трудом переводя дыхание. Хорошо, что выбрал легкий галстук.

— Держать, держать! — прикрикнул Инспектор и обошел меня кругом, глядя, к чему бы придраться. — Ноги в коленках плохо согнуты, — объявил он наконец.

Как могут быть ноги согнуты плохо — я представлял смутно, но решил промолчать.

— Стоп. Прячь в ножны, — скомандовал Инспектор.

Я быстро запихнул галстук в ножны и замер.

— Гигантская жужелица справа! — заорал Инспектор.

Я отпрыгнул влево и рубанул галстуком.

— Паук-крестоносец за спиной! — заорал Инспектор. — Руби его!

Опустив галстук, я подпрыгнул, поглядел, где Солнце, и бросился наутек.

— Куда понесся? — заорал Инспектор. — Там вешки!

Но я уже залёг за кактусом, прикрывшись ветками, что валялись рядом. Инспектор внимательно осмотрел, как я спрятался, но ничего не сказал — в тень от кактуса я вписался ровно.

— Развязать боевой галстук, повязать учебный, — скомандовал он и тоже взял бамбуковую палку.

Гонял он меня недолго, зато по всей площадке. Я отбивался изо всех сил, но и на вешки поглядывать не забывал. Молодой Инспектор галстуком владел отлично, спору нет, я три раза получил по голове и один раз по коленкам. Но в опасные места ему меня загнать не удалось, и ни за одну вешку я не заступил.

— Стоп, — сказал Инспектор с сомнением и воткнул учебный галстук в землю. — Ладно, считай, сдал площадку, иди к крыльцу, жди батю, назначит день, когда сдавать местность.

— За ваше здоровье! — с восторгом поклонился я.

4. МЕСТНОСТЬ

В назначенный день я пришел к воротам окружной. Толстый лысый Инспектор чуть опоздал.

— Готов? — хмуро спросил он.

Я кивнул, и мы вошли в карантинную зону. За окружной я бывал наверно раз двадцать — и с экскурсиями, и как спутник, и как помощник на заготовке дров. Но каждый раз было страшновато, а уж теперь — и подавно. Галстук, который мне выдали на проходной, оказался тяжелым и туповатым, с металлической рукоятью, которая неприятно холодила руку. Через эти ворота я никогда не ходил, за ними оказалась долгая равнина, а поодаль темнел лес.

Дверь карантинного бокса закрылась за нами, а Инспектор всё шагал и шагал вперёд, не обращая на меня внимания. Лишь когда отошли на приличное расстояние, Инспектор обернулся и произнес со значением:

— Экзамен хочешь сдать... Просто так никто не сдаёт...

Я промолчал, Инспектор продолжил:

— Но есть способ...

Я снова промолчал.

— Мигель-пастух, ты понимаешь, о чём я говорю?

— Нет, — ответил я, хотя, конечно, понимал.

— Мигель-пастух, — произнес Инспектор, — я мог бы тебе помочь. А у тебя в стаде нету лишней пары саранчи?

— Мы бедно живем, господин Инспектор, — ответил я. — У меня нет своей саранчи. Я гоняю чужую саранчу утром на выпас, а вечером обратно хозяевам.

— Ну, как знаешь... — пробормотал Инспектор. — Вон, видишь Святофор? Что положено делать?

— Остановиться с зелёной стороны Святофора, Ваше благородие, чтобы помолиться.

— Веди к нему. Ты ведущий, я ведомый.

Я подобрался, положил ладонь на рукоять галстука, как требовала инструкция, и пошёл вперед, вглядываясь, которая сторона зелёная. Остановился я у Святофора как положено — за пять шагов. Встал на колени и прочел молитву:

— Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли нам удачу!

— Господи наш, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, ниспошли нам удачу! — пробормотал Инспектор за моей спиной, и вдруг продолжил буднично: — А, скажем, три мешка пшеницы?

— Мы бедно живем, господин Инспектор, — повторил я, поскольку это было сущей правдой.

— Тогда шагом марш к лесу, — лениво вздохнул Инспектор.

Я встал и пошел к лесу, внимательно глядя под ноги, на Солнце и на вешки, расставленные по полю. Опасности пока не было. Вдали на поле запела дикая цикадка.

— Цикадка-цикадка, сколько мне годков осталось? — машинально спросил я, и тут же получил увесистого тумака в спину, да такого, что чуть не упал.

— Минус три балла! — рявкнул Инспектор. — На местности с цикадами не гадаются!

Я досадливо умолк, потому что совсем забыл про это правило.

На опушке леса оказалось спокойно и натоптано — видно, сюда часто ходили. Я-то боялся диких джунглей, путанных и плохо размеченных вешками, а если такая накатанная дорога...

— Поворачивай, поворачивай налево в заросли, — проскрипел сзади Инспектор.

Вздохнув, я свернул с нахоженной тропы в заросли. Куст ядошипа я заметил издали, остановился и предостерегающе поднял руку. Инспектор удовлетворённо хмыкнул. Следы гигантской жужелицы я тоже заметил — они были старые, прошлогодние. Вскоре под ногами захлюпало, я думал, просто лужи, но вдали замелькали болотные вешки.

— Остановись за третьей вешкой, — скомандовал Инспектор.

— Здесь по вешкам болото, а на болоте стоять нельзя — к утопленнику, — твёрдо отчеканил я и, увидев, что Инспектор уже открывает рот, быстро закончил: — Но, с другой стороны, я обязан выполнять все указания Инспектора, поэтому если Ваше благородие настаивает...

— Не проведешь тебя, Мигель-пастух, — хмыкнул Инспектор. — Но всё равно никто с первого раза не сдаёт. Давай-ка, покажи, как ты пересекаешь болото...

5. БОЛОТО

Я начал прыгать сквозь заросли тростника по кочкам. Инспектор за мной. Вначале шло хорошо, мы уже почти пересекли болото, но в какой-то момент мне показалось, что на следующей кочке что-то блеснуло. И я не прыгнул, а поднял руку. Инспектор этого не ожидал, думал, я освобожу кочку, поэтому прыгнул и с размаху налетел на меня — так, что я чуть не скатился в лужу.

— Остановка на болоте? — разъярился он. — Не следишь за спутником? Грубейшая ошибка, Мигель-пастух, незачёт!

— Мне показалось, там блеснуло... — пробормотал я.

— Где?! — презрительно скривился Инспектор, близоруко щурясь.

— Вон, на той кочке... Как бы не...

— На этой? — Инспектор прыгнул на следующую кочку, но не долетел — завис в воздухе, словно прилип.

— Ваше благородие! — прошептал я. — Ваше благородие! Это ж паутина!!!

— Идиот! Кретин! Придурок! Из-за тебя всё! — зашипел Инспектор, пытаясь отлепиться, но это ему не удавалось.

Я замешкался, потому что не помнил, что надо делать, если паутина на болоте. На сухом месте — ясно, а вот на болоте? В конце концов я решил, что здесь неглубоко, и аккуратно шагнул с кочки. И тут же погрузился по щиколотку в студеную воду. С чавканьем вырывая ноги, я остановился за три шага до Инспектора, зачерпнул со дна грязи и поплескал вокруг, обозначая паутину. Немного попало и на спину Инспектора, но что уж тут поделать.

— Не вздумай рубить галстуком! — прошипел Инспектор.

— Знаю, знаю, Ваше благородие, — успокоил я его. — Паутину не рубят, паутину отмазывают.

Паутина была толстая и явно не учебная — без белой разметки по краям. Но, слава Спасителю, желтоватая, а, значит, старая. А, значит, шатуна поблизости нет. Ладно бы, в чаще, но откуда паутина так близко к окружной? Инспектор влип прочно — сразу в восьми местах. Я вынул платок и начал грязью отмазывать Инспектора от нитей. Инспектор больше матерился, чем давал указания. Наконец мне удалось отмазать его полностью, и он плюхнулся в грязь рядом со мной. Я помнил, что правила велят немедленно убираться обратным маршрутом, повернулся, махнул рукой и поскакал по кочкам. Инспектор поскакал за мной, но когда вокруг замелькали заросли, вдруг догнал меня и схватил за плечо.

— Послушай, Мигель-пастух, — прошамкал он. — Ты всё сделал правильно, я тебе зачту местность, но не рассказывай никому, что я упал в паутину... Стар я уже, глаза мои видят худо...

— Так точно, Ваше благородие, никому не скажу! Но надо быстрее уходить...

Я рванулся вперед, но Инспектор снова схватил меня за плечо и развернул.

— И ещё... — начал он.

Я сначала не понял, что произошло. Словно вдали по тростнику дробно прошелестел ветер. Но в следующий миг между стволами мелькнуло острое хитиновое колено, и я заорал:

— Паук-крестоносец за спиной!!!

Инспектор всё-таки был тёртый и опытный, он даже не стал оборачиваться. Бросился в сторону, а я за ним, хотя, будь моя воля, я бы кинулся обратно к тропе, к окружной, к мегаполису. А что ещё делать, если нет кактусов и нету тени, где можно спрятаться? Только потом я уже вспомнил, почему к окружной бежать нельзя, — на равнине шатун догонит мигом.

Мы бежали долго, сердце бешено колотилось в груди, воздуха не хватало, по лицу стегали ветви. Несколько раз Инспектор замирал на месте, подняв руку, а затем бросался в сторону. То ли была опасность впереди, то ли путал следы. Наверняка же он прекрасно знал эти места.

Наконец инспектор остановился, поднял руку, оглядываясь, а затем плюхнулся на землю. Я плюхнулся рядом. Тень здесь была неважная — не плотная, от листвы.

— Вроде бы ушли... — прошептал Инспектор. — Уже лет тридцать здесь шатунов не водилось. Была учебная паутина в конце болота, хитрая такая, со стертой разметкой, на ней все сыпятся. Я тебя к ней и вёл. И вот тебе на, беда какая... Откуда такая беда? — Он вдруг сурово глянул на меня. — А ты в зеркало глянул перед выходом?

— Глянул, Ваше благородие.

— Мошка дорогу не перебегала?

— Никак нет.

— Пальцы крестиком складывал у Святофора?

— Сами ж видели, Ваше благородие...

— Исповедовался в Церкви когда последний раз?

— Вчера исповедовался...

— Странно... — пробормотал Инспектор. — Откуда же тогда неудача?

Я молчал. И даже не потому, что нечего было сказать, а потому, что прислушивался. Вдалеке явно раздавался шелест и дробный топот с поскрипыванием, будто в грунт аккуратно втыкали острые палки.

— Идёт... — прошептал я.

— Тихо! — шикнул Инспектор. — Слышу! Не вздумай пошевелиться!

И мы замерли.

6. ШАТУН

Топот то замедлялся, то ускорялся, то вовсе замирал, и непонятно было, приближается шатун или нет. Наконец шелест послышался совсем близко, затем ещё ближе, и, наконец, я увидел гигантскую ногу — она воткнулась почти рядом с нами. Очень плохая примета смотреть на паука — это значит, взгляд его притягивать. Но я искоса глянул. Паук стоял близко-близко, почти вплотную к лежащему Инспектору. Бесшумно шевелились пучки вонючих жвал на морде, и белой пеной висели слюни почти до земли. Крохотные глазки-фасетки, разбросанные по телу, крутились в своих орбитах, силясь разглядеть, есть ли кто в тени. Мне казалось, прошла целая вечность. Затем паук сделал шаг и вонзил передние ноги рядом с телом Инспектора...

Опустил морду... Понюхал... Учуял! Чуть подался назад... Бесшумно раздвинул ротовые жвалы, распахивая гигантскую глотку, и выпустил иглу... Ещё чуть подогнул ноги во всех коленках, напрягся...

Я понял, что он сейчас ударит. Ударит Инспектора. И сделать ничего нельзя. Ударит, потащит тело пеленать, а мне надо будет уползти по инструкции. Я сжал рукоять галстука изо всех сил.

Даже не знаю, как это случилось, но как только голова паука дернулась вперед, я выхватил галстук, привстал и со свистом рассек воздух.

Громадная мохнатая голова глухо упала на землю, из разруба на тонкой шее полилась слизь, тело закачалось на всех своих ногах и повалилось бы на Инспектора, только он уже вскочил и проворно отполз.

Паучьи ноги подгибались и натужно скребли землю, а лежащая голова распахивала ротовые пластины и запахивала снова — с каждым разом всё медленней. Я глянул на Инспектора — рукой он держался за сердце, а в его глазах был ужас.

— Ты... — прошипел он, — ты понимаешь, ЧТО ты сделал, идиотина? Ты понимаешь, на кого ты поднял руку? Ты понимаешь, кого убил?

Я понимал. Но вот почему я это сделал — не понимал.

— Я убил дикого клопа... — тупо пробормотал я, вытирая галстук о землю. — Клоп охотился. Напал на нас. Клопа убивать можно.

— Клопа?! — заорал Инспектор. — Клопа?!!

— А разве это не клоп? — я постарался изобразить недоумение.

Инспектор подскочил и схватил меня за рубаху на груди так, что ткань затрещала.

— Ты кого обманываешь, придурок?! — зашипел он. — Меня обманываешь? Себя? Ты Господа не обманешь! Поднять руку на шатуна-крестоносца — грех, за который Господь выгнал Адама и Еву из Рая!!!

— Он бы вас убил, Ваше благородие...

— Да пусть бы он трижды убил и меня, и тебя, и кого угодно!!! — заорал Инспектор. — А что теперь будет с мегаполисом, ты подумал?!! Сто сорок тысяч человек в мегаполисе!!!

— Может, ничего и не будет... — пробурчал я.

— Ты Святое писание читал?! — взревел Инспектор. — Паука случайно убить — к страшному несчастью!!!

— Так я не случайно, я нарочно... — буркнул я.

Инспектор в неописуемом гневе распахнул рот, замер, снова захлопнул, снова распахнул, затем горестно обхватил голову руками и сел на землю.

— Никто! — прорыдал он, раскачиваясь. — Никогда! Не убивал паука! Ни у нас, в Ерофей Палыче, ни в Чите, ни даже за Стеклянными равнинами — в Кемерово и Новосибирске! Может, Предки убили паука, от того и вымерли... Господи, я сам уже кощунствую... Господи, что с нами будет... Что с нами будет...

В это время туша издала свистящий звук, суставчатые ножищи перестали скрести землю, рывком подтянулись к брюху и замерли. Голова тоже замерла, ротовые пластины и жвалы вытянулись в трубу и не шевелились, только игла ещё подрагивала — раз, другой, третий — и окаменела.

— Ваше благородие, — прошептал я. — Может, мы его быстренько закопаем? И Господь сверху ничего не увидит?

7. МОГИЛЬНИК

Быстро закопать не получилось. Мы рыли яму много часов, почти до заката. Копать приходилось галстуками. Ссыпали комья глины на плащ и относили в кучу. Я всё ещё не мог как следует осознать случившееся, а Инспектор был и вовсе плох. Поначалу он мрачно молчал, а затем начал вещать.

— Может, ты думаешь, Мигель-пастух, — проскрипел он, — что Предки наши были неучами?!

— Никак нет, Ваше благородие... — отвечал я. — Известно, что Предки знали всё и умели управлять удачей, а нам от них достались лишь обрывки знаний...

— Обрывки?! — скрипел Инспектор. — Сопляк! Как ты смеешь называть обрывками святые документы! А ну, перечисли Наследие!

— На сегодняшний день из Наследия Предков найдено... — затараторил я заученно, — три Типовых договора, Штраф-квитанция, Больничный лист Ковальчука Эс, Билет в Дозор-Кино, Правила пользования Лифтом, Инструкция к Прокладкам, Свод Бытия, и Книга Святого писания «Тысяча и один совет как достичь успеха в офисе, бизнесе, найти работу и мужа», написанная Господом нашим Спасителем, единым в трех лицах, распятым на кресте и принявшим смерть за грехи Предков...

— Что?! Свод Бытия?! — разъярился Инспектор и замахал галстуком так, что я уже подумал, что он меня сейчас зарубит. — Да ты дебил! Чему тебя учили в школе, Мигель-пастух?! Свод Бытия написан не Предками, а Двенадцатью учениками уже в начале Новой эры! Как ты дожил до двадцати одного года, если...

— Мне восемнадцать... — тихо прошептал я.

— Ах, вон оно что... — протянул Инспектор. — Малолетка! Лгун! Полез на ведуна сдавать обманом! А я-то, старый болван...

— Мне семью кормить надо... — Я шмыгнул носом. — Мать у меня, и малые братья...

Инспектор ничего не ответил, только с отвращением покрутил головой и вонзил галстук в землю. Я продолжал копать.

— Ты хоть понимаешь, зачем нужны законы, приметы и правила? — безнадежно спросил Инспектор.

— Чтобы предсказать грядущее, — забубнил я, — истолковать прошедшее и выбрать наиболее удачный путь.

— В настоящем! — с отвращением поправил Инспектор.

— Предки знали всё и умели управлять удачей, — продолжал я чеканить заученные формулировки. — Нам достались лишь обрывки знаний, смысла которых мы понять не можем, но соблюдать обязаны. В мегаполисе мы должны соблюдать Этикет, за окружной — правила вождения и безопасности... Я вот только не пойму, Ваше благородие, если Предки управляли удачей как хотели, куда же они исчезли?

— Это всё, что ты не можешь понять? — с омерзением покачал головой Инспектор.

Я замолчал, и долгое время мы копали молча. Наконец я не выдержал.

— Товарищ Инспектор, а правду говорят, будто Предки носили галстук на шее?

— Носили... — хмуро пробасил Инспектор. — Говорят.

— А как же они носили? Он тяжелый и соскальзывает...

— Откуда я знаю?! — рявкнул Инспектор. — Если когда-нибудь люди найдут хоть одно изображение Предков — тогда и увидим, как они носили галстук.

— А я вот много про это думал... — продолжил я. — И подумалось мне: может, мы просто слова ихние неправильно используем и не так вещи называем? Может, шеей они называли вовсе не голову, а поясницу?

Инспектор прекратил копать, смерил меня уничтожающим взглядом и ничего не ответил. Только сжал ладонью нательный крестик, запрокинул голову и еле слышно прошептал: «Господи, Спаситель, единый в трёх, Эллибраун, Переводсанглийского и Татьянасмирнова, прости эту тварь неразумную, ибо не ведает, что брешет...»

Я заткнулся и больше не проронил ни слова. Инспектор тоже молчал. Уже почти стемнело, с Запада потянулись радиоактивные ветра — во рту появилась кислинка и начало пощипывать лицо. Я принялся копать более ожесточённо, и вдруг мой галстук звякнул, выдав искру. Я присел на корточки и разгрёб руками глину. Там несомненно что-то было. Инспектор отпихнул меня и сам принялся разгребать сырые комья.

8. ДОКЛАД

Это была небольшая чугунная коробка-сундучок. Похоже, когда-то она была обёрнута ветошью, но теперь ветошь безнадежно истлела. Истлел и маленький висячий замок — рассыпался прямо в руках Инспектора. Уже почти стемнело, поэтому мы зажгли огниво и распахнули коробку.

Внутри лежала куча металлических кружков — я видел такие в Музее мегаполиса. На одной стороне была отчеканена цифра сто, на другой стороне — саранча-мутант с двумя головами. Известно, что Предки питались этими металлическими кружочками, только непонятно как.

Мы аккуратно высыпали кружочки на плащ и пересчитали. Под кружками в сундуке оказались хлопья пластинчатой пыли. Мы попытались найти среди них хоть что-то осмысленное, но пыль распадалась в руках. Инспектор сказал, что это похоже на истлевшую бумагу.

Больше в коробке ничего не было. Мы перевернули её — и вдруг оттуда выпала крупная дощечка, лежавшая на дне. Дощечка была странная — очень тонкая и прозрачная, напоминавшая застывшую смолу, хоть и пожелтевшая. А внутри... Внутри смолы был лист бумаги с печатным текстом!

Склонившись над листом, мы медленно читали букву за буквой:

 

Доклад Новосибирского института Агностики при РАН РФ президентам Содружеств.

 

Проведенные нами социологические исследования среди широких слоёв населения свидетельствуют, что сегодня более 17% желаний остаются невыполненными, откладываясь на неопределенное время. Многие граждане находятся в состоянии ожидания заказанных желаний уже много лет и не верят в их успешное выполнение.

Это противоречит базовой концепции Футурологической Революции, согласно которой, механизм безоговорочного исполнения желаний каждого гражданина, запущенный на всей территории планеты с 2067 года, безотказен.

С момента Футурологической Революции прошло одиннадцать лет, и результаты её неутешительны: получив в свои руки инструмент исполнения любых желаний, основная часть населения утратила стимулы к труду и познанию, что привело к изощрению заказываемых желаний и резко увеличило процент отложенных заказов.

Изучив статистику отказов, мы построили математическую модель происходящего, которая позволила пересмотреть некоторые постулаты концепции Футурологической Революции.

Если раньше считалось, что все невыполнимые или противоречивые желания граждан откладываются до благоприятного времени в Футурологический Стек и оттуда со временем извлекаются, то теперь мы видим, что это не так: отложенные желания извлекаются из Стека всё реже, а количество их в Стеке растет в прогрессии, которая принимает лавинообразный характер.

Мы не можем измерить объем Футурологического Стека, поскольку он иррационален по своей природе, однако имеем все основания предполагать, что объем его не бесконечен. Согласно нашей модели, в случае переполнения Стека произойдёт неконтролируемый выброс в мир всех накопленных с 2067 года невыполнимых желаний, включая ядерно-террористические. Чудовищные последствия этого выброса приведут к парадоксальной ситуации: живые позавидуют мертвым, в результате чего произойдёт коллективный подсознательный заказ тотальной смерти. Человечество рискует полностью исчезнуть как вид, а поверхность планеты, быть может, окажется безжизненной или населенной гигантскими насекомыми.

Необходимо немедленно принять меры по предотвращению катастрофы. Содружество Государств должно взять на себя роль переполняющегося Стека — мы должны выработать законы и правила, ограничивающие заказ желаний и цензурирующие их содержание. Если эти меры не будут приняты в ближайшее время, то, согласно нашей модели, уже к концу года может произойти катастрофа.

Эта катастрофа по сути будет отложенной расплатой за одиннадцатилетнее использование управляемой удачи. Наша цель сегодня — бросить все силы, чтобы предотвратить это.

 

академики Егоров С.Д., Кумич В.Л., Кожухов С.С.

доктора наук Шепорт Е.К., Тремакова П.Р., Ищенко С.А.

— Святые... все шестеро... — благоговейно прошептал Инспектор и посмотрел на меня круглыми от счастья глазами.

Наверно и у меня сейчас были такие же глаза.

— Но мы выжили! — прошептал я. — Выжили!

— Но какой ценой...

9. ДОМОЙ

Инспектор вдруг пришел в себя и помотал головой. — А что это мы тут сидим? — забеспокоился он. — Стемнело! Ночь! Кругом дикая зона, полная зверья! У нас на руках бесценный документ Предков, который мы обязаны доставить потомкам! — Он вскочил, сверкая огнивом. — Галстук к бою! Сбор! Двухминутная готовность! Возвращаемся в мегаполис!

— Но... как же шатун?

— Плюнуть через левое плечо! — рявкнул Инспектор и сам трижды плюнул: — Тьфу-тьфу-тьфу!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — послушно плюнул и я.

— Шатун этот... — начал Инспектор, оборачиваясь, — и остолбенел.

Я тоже резко обернулся.

Над тушей шатуна в нескольких шагах за нашими спинами возвышались в сумраке леса ещё две такие же туши. Погрузив хоботы в мертвое тело, они бесшумно сосали кровь. На их мордах виднелись наши плевки.

 

Не сговариваясь, мы кинули в железный сундук всё, что там было, подхватили его — я слева, Инспектор справа — и понеслись сквозь чащу — прочь, к мегаполису.

Когда выскочили на равнину, я остановился перевести дыхание.

— Бежать! — рявкнул Инспектор. — Бежать, подлец! Бежать, сынок! На равнине нельзя скрыться от шатунов!

— Если нападет шатун, я его зарублю, — ответил я, сжимая галстук и твердо глядя в лицо Инспектору. — Это очень хорошая примета — может, найдем ещё документы Предков...

Инспектор не нашёлся, что возразить, мы передохнули, и побрели к мегаполису.

10. МЕГАПОЛИС

На проходной никого не было. Мы толкнули дверь, прошли в дезинфекцию, взяли по мочалке и принялись смывать с себя радиоактивную пыль.

— И оказывается... — неожиданно для самого себя я продолжил вслух свою мысль. — Что наши Предки были ленивы и глупы?

Немедленно из-за душевой перегородки появилось лицо Инспектора.

— Мигель, сын Марии! — назидательно произнес он, заглушая шум воды, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Наши Предки были умнее нас! Сообразительнее! Смелее! Внимательнее! Расторопнее! Острожнее! И они знали всё! — Голова инспектора исчезла.

— И чуть не погибли... — пробурчал я. — И не оставили нам, своим потомкам, ничего...

— А что ты? Ты что оставишь потомкам?! — рявкнул Инспектор, снова на секунду появившись из-за перегородки.

Я ничего не ответил. Почему-то больше всего сейчас мне хотелось спросить, сдал ли я местность или всё-таки не сдал. Но я так и не спросил.

— Одевайся скорее, Мигель-пастух, сын Марии! — строго сказал Инспектор, бережно прижимая к груди дощечку. — Я жду тебя в оружейной, мы идём к Мэру и на совет Старейшин!

Глянув в зеркало, он вышел из душевой.

Я тоже выключил воду, расчесал усики, надел халат, повязал галстук и посмотрел в зеркало. Да, это я, Мигель-пастух, сын Марии, потомок наших Предков. Две ноги, четыре руки, ещё по-детски остренькие ротовые жвалы, голубые фасетки, короткие рудиментарные окрылки над плечами, не очень мощная головогрудь, а на ней — нательный серебряный крестик на цепочке: шесток с двумя поперечными перекладинками.

— А что мы оставим потомкам? — пробормотал я и пошёл в оружейную. — Что мы оставим?

октябрь 2004


© автор — Леонид Каганов, 2003

ГОРШКИ И БОГИ

Дверь ангара я нашел на ощупь и приоткрыл. Здесь было тихо, и лишь гуляли невразумительные сквозняки. И абсолютная темнота. Как включить свет, я не знал. Я немного постоял на пороге, а затем быстро шагнул в сторону и тихо присел у стены, ощущая спиной прохладный металл обшивки. Привыкну к темноте, подумал я, а там будет видно. Главное, чтоб никому не было видно меня. Почему-то я был уверен, что в ангаре брат. Он говорил, что у него есть одно серьезное дело, но с собой взять отказался. Но я видел, как утром он шел в ангар с ножницами. И сейчас пришел посмотреть, что же он тут делает. Но если брат не рассказывал мне о своих делах в ангаре, скорее всего, он не хочет меня здесь видеть.

Сколько я себя помню, для меня не было человека авторитетнее, чем брат. Ян был старше меня на девять лет, и, казалось, знал все на свете. Когда мне нужен был совет, я всегда обращался к Яну. Естественно, я уважал и мать, и отца, и деда, но... Но брат — это брат. Когда я узнал, что он погиб, мне на миг показалось, что теперь обязательно погибнет и корабль... Но это случилось через много лет, поэтому я буду рассказывать по порядку.

В темноте ангар казался еще больше, чем мне помнилось. Естественно, чертеж корабля я знал наизусть, и помнил, что ангар кубической формы — сто на сто на сто метров — и совершенно пустой, потому что достраивать или заполнять его будут после Скончания Пути. Когда-то здесь собирались разбить теннисный корт, но потом корт сделали на третьей палубе. Я зажмурился и вновь распахнул глаза. Никакой разницы. Светлее не стало. Ангар казался бескрайним. Я снова зажмурился, и тут по моей щеке пробежал далекий ветерок. Даже не пробежал, а словно бы хлопнул. В темноте ангара явно что-то двигалось. Что-то большое, массивное и абсолютно бесшумное. И — я был в этом уверен — абсолютно нечеловеческое. Я вжался в стенку и мог поклясться, что туша подошла совсем близко, замерла передо мной, словно разглядывая, и поползла в дальний угол.

— Ян! — крикнул я.

Голос унесся в темноту, и его трижды повторило эхо над головой — с каждым разом все ближе к потолку. Никто мне не ответил, и я понял, что брата тут нет.

В этот момент мне надо было убежать. Позвать кого-нибудь из старших. Или хотя бы вернуться с фонариком. Наверно любой землянин так бы и поступил. Но только я не землянин, я родился и вырос на этом корабле. Это был мой дом, мой мир, и здесь я не боялся ничего, кроме гнева старейшины Цы. Я не видел зверя страшнее, чем свинья, — на корабле вообще не было других зверей. Я даже не встречал роботов, которые были бы выше моего плеча. Хотя где-то здесь, в дальнем углу ангара хранился большой транспортный робот-погрузчик.

Я не помню, наверно все-таки испугался. А может, решил, что это ожил транспортный робот. В общем, я сделал то, что делать было совсем уж глупо — разозлился, что кто-то чужой бродит по нашему ангару, встал во весь рост, сделал несколько шагов в темноту, выставил руку и твердо приказал, как приказывают роботам: «Остановись!»

Глупо, правда? Я почувствовал, что туша замерла на том конце ангара, а затем рванулась ко мне. Больше я ничего не помню.

* * *

Закрой один глаз и посмотри вокруг. Почти ничего не изменилось, верно? Теперь представь, что у тебя нет правого глаза с десяти лет, а сейчас тебе семнадцать. За это время вполне можно привыкнуть и не замечать, уж поверь мне. Ты ходишь с неизменной черной повязкой — как пират из старых фильмов. На тебя заглядываются девушки, и многие парни тебе просто завидуют. Порой кажется, что они дорого бы дали, чтобы потерять глаз и ходить с такой же повязкой. Но ты совсем не ощущаешь себя калекой. Ты прекрасно играешь в теннис — в прошлом году получил титул второй ракетки корабля. И даже злые языки не посмели сказать, что тебе подыгрывали — все знают, что ты действительно хорошо играешь. Но на корабле восемь сотен здоровых человек, не считая парализованную старую Лунь, поэтому почетное звание главного инвалида корабля тебе обеспечено. И поэтому тебя берегут. О тебе заботятся. На церемониях ты стоишь в первом ряду. В столовой обедаешь в первую смену. Но зато у тебя есть небольшие ограничения...

В принципе, все понимают, что ты здоров как кабан, ограничения твои — пустяковы, но как же это бесит! Во-первых, тебе нельзя заниматься электроникой. Ты же можешь перепутать провода и вызвать возгорание, верно? Нет? Попробуй докажи, если в Инструкции черным по белому: «не допускать к электронным работам лиц с ослабленным зрением». Во-вторых, тебе нельзя работать у мониторов. Почему? Ты можешь испортить зрение на уцелевшем глазу. Ну а теперь подумай, где ты сможешь работать на корабле, если не у мониторов и не с электроникой, которой набиты и цеха и лаборатории? Только на гидропонике или в свинарнике. Конечно, все это будет обставлено почетно, чтобы не обидеть инвалида. В свои семнадцать ты уже заместитель управляющего. То есть, второй на корабле по свиньям, поэтому входишь в Совет. И хотя в Совете и без тебя полсотни человек, но все равно это почетно. А на деле твоя работа — ухаживать за свиньями. Тебя это бесит. Но ты терпишь. И выражаешь свой протест лишь изредка. Как, например, в этой истории с Ливэем.

Честно говоря, я многого не понимаю в Инструкции. Я не понимаю, почему на корабль взяли разводить только свиней, рис и соевые бобы, а все остальное у нас синтезируется. Например, я много читал о таких замечательных зверях, как куры. Очень может быть, что с точки зрения белковой энергетики или проблем с вентиляцией куры сильно проигрывают свиньям. Об этом не мне судить, я знаю, что над созданием корабля работали лучшие ученые Великой китайской Империи. Или, например, я видел фотографии фруктов. Возможно, ароматические добавки действительно идентичны натуральным, но хотя бы ради разнообразия генофонда можно было взять с собой немного семян? Которые, как я слышал, не портятся от времени? Но дело даже не в этом. Если раз в десять лет среди свиней вдруг рождается черный карликовый поросенок — что это? Мутация от плазменного двигателя? Вот только не рассказывайте мне сказок, все-таки я, хоть и молодой, но биолог. Весь обитаемый блок так надежно защищен и от двигателя и от космоса, что о его работе мы знаем только из показаний приборов. За бортом излучения, мягко говоря, хватает. Борт окутан волнами плазмы, долетающими из реактора, они в момент испепелят любой материальный предмет. Никакой скафандр не спасет человека, попробовавшего высунуться через шлюз. Плазму сдерживает только силовое поле оболочки. А поле — это поле, оно не может быть слабым или сильным. Если корабль жив, значит, оно не пропускает ни единого кварка. Поэтому у нас, внутри жилого блока, приборы показывают полный норматив по излучениям и токсичным элементам в атмосфере. На самой Земле природного излучения было на порядок больше, я специально поднимал данные. Так о какой мутации может идти речь? Посмотрим правде в глаза: на корабль взяли породу свиней вовсе не такой чистой линии, как утверждает Инструкция. Поэтому затесался гибридный ген и время от времени дает о себе знать. А черных поросят традиционно уничтожают. Но когда при мне родился черный карлик, я его спрятал и растил в своей каюте. А через неделю кто-то выследил, как я ношу в каюту соевое молоко, и написал анонимку старейшине Цы.

Был грандиозный скандал, даже семья меня не поддержала, даже Ян говорил, чтобы я прекратил выпендриваться. Но я уперся и стоял как танк: наши предки на Земле держали домашних животных не только для еды. Если в Инструкции ничего не говорится о черных карликах, то там нет и указаний их уничтожать. Поэтому либо поросенок будет жить, либо я выброшусь в космос. И пусть в журнале нашего корабля останется позорная запись о том, как вы издевались над молодым инвалидом-биологом и его четвероногим другом. Это сработало: старейшина Цы не стал выносить решение сразу, Совет призадумался. Вопрос решался неделю, а меня все это время держали в изоляторе госпиталя вместе с поросенком. Тогда я первый раз сидел в изоляторе. До меня за всю историю корабля там сидел только пресловутый господин Су, легендарный хулиган и пропойца. Знаешь, когда ты сидишь взаперти и не знаешь, что происходит снаружи, то все начинает казаться безнадежным. Я уже не рассчитывал, что на старейшину Цы подействуют мои аргументы. И, честно говоря, не был уверен, что действительно выброшусь, если поросенка уничтожат. Но помог мне все-таки Ян — он раскопал информацию о том, что на Земле людям с плохим зрением полагалась собака-поводырь, которая ходила с хозяином неразлучно на поводке. Информация подтвердилась, и поросенка мне разрешили оставить.

Мама сшила ему шелковую шлеечку. Поросенка я выдрессировал и дал ему имя Ливэй. И даже это сошло мне с рук — когда старейшине Цы рассказали, как я назвал поросенка, и он вызвал меня в капитанскую каюту, то я выпучил здоровый глаз чтобы казаться наивнее, прижал к груди Ливэя и отрапортовал, что для меня главнее всего семья, племя и корабль, поэтому не мог дать своему любимцу другого имени, кроме имени нашего корабля «Ян Ливэй». Потому что мы сыны Великого народа, и наши судьбы посвящены Великой цели — достигнуть Северного края галактики, посадить корабль на подходящую планету и создать Великую планетарную колонию, сохраняя кислородную целостность и расширяя борта... И так далее, наизусть по идеологическому разделу Инструкции. Просто я когда-то слышал от мамы, что они с отцом назвали своего первенца Яном в честь корабля и получили за это особое благословение прежнего старейшины. Старейшина Цы тоже об этом знал, и он совсем не глупец. Помрачнел лицом, но не нашелся, что возразить.

Даже из Совета меня не исключили. Но никаких милостей от старейшины Цы мне теперь ждать не следовало. Например, когда я окончательно утомился каждый день толочь витамины для свиней в ступке и подал прошение выделить мне электрическую меленку, мне было мстительно отказано. На том основании, что мне запрещено работать с опасной техникой — есть риск получить травму. Хоть раз за семьдесят лет полета случилась хоть одна травма из-за меленки? Она и палец-то не перешибет! Давайте тогда ангар закроем и железяки запретим! Ведь самая громкая травма за всю историю корабля случилась именно в ангаре, со мной. Потому что я не умел включать свет, а в ангаре на стальном тросе раскачивалась взад-вперед связка железного мусора в полторы тонны. Торчащая во все стороны. Которая на меня и налетела. Так может, ангар закроем? Но нет, почему-то в ангар можно заходить кому угодно, даже парализованной старой Лунь, если бы она пожелала, чтобы ее туда прикатили.

* * *

Ну а теперь надо рассказать о том, как нашли муравья. Да, я нашел муравья. Спустился в дальний грузовой трюм за летней биодобавкой, и там он лежал посреди прохода. В принципе, кроме меня, его бы никто не нашел, хотя бы потому, что никто там не бывал. Но в том, что именно я нашел в коридоре дохлого муравья, тоже есть определенный юмор — я же у нас безнадежный инвалид по зрению? Ага, сейчас! Да я эту черную точку посреди коридора заметил метров с пяти. И спокойненько прошел мимо. Ну, соринка, ну, уборщик оставил. Сейчас потащу обратно мешок с добавками — еще и не такого мусора насыплется. Поэтому я прошел мимо, а вот Ливэй поотстал. Вдруг слышу сзади: «Хрюк!» Оборачиваюсь — Ливэй стоит в стойке. Сам напрягся, лапка поднята, ну прямо борзая гончая! Это я его учил. Только не на муравьев, конечно. Так мы его и нашли, муравья.

Я не сразу понял, что это за штука, потому что никогда муравьев не видел, тем более с крыльями. Да и вообще насекомых не видел. Но бабочку я бы узнал, и пчелу тоже, а вот муравья... В книгах муравьев описывать не принято, а в фильмах их тоже почему-то не снимают. Я, конечно, догадался, что это дохлое насекомое и притащил его в лабораторию свинарника. А как выдалось время, пошел в терминальный класс и полез искать в интернете, что это такое. В интернете, разумеется, нашем — внутреннем. Потому что, если с Землей с момента старта нет вообще никакой связи, то откуда настоящий интернет? Поэтому у нас только тот интернет, что мы взяли в дорогу — мировое содержимое в год старта, хочешь — копайся. Отец рассказывал, что долгие годы в интернет пускали только по специальному допуску, потому что копия была полная, и перед вылетом никто ее специально не готовил, поэтому мусора, лжи и порнографии там было немыслимое количество. А несколько десятков лет назад было принято решение выделить отдельного рабочего, чтобы интернет день за днем чистил и постепенно готовил для встречи с потомками. И на эту должность вызвался знаменитый господин Су, который тогда еще был молодым и не отличался своими скандальными выступлениями. Дело шло медленно, старейшина был недоволен, а потом выяснилось, что господин Су не столько чистит базу, сколько просто смакует мусор. Всю работу прикрыли, но осталось довольно много уже почищенного, разрешенного — копайся. Вот я там и покопался, нашел фото муравья, сравнил — он. Откуда? Есть, конечно, вариант, что у нас на дальних палубах под обшивками живет муравейник... Все может быть, но чтобы они за столько лет ни разу не выползли? И последний вариант — что муравей был дохлым с самого начала, пока каким-то сквозняком его не вынесло в темный коридор дальнего грузового трюма.

В Инструкции о муравьях ничего нет, но по логике вещей я должен о подобных ситуациях докладывать старейшине и Совету. И тогда они что сделают? Правильно — муравья заберут в медицинскую лабораторию, куда мне входа нет. И даже Яну, который в соседней, технической лаборатории, туда входа нет.

А у меня есть в свинарнике микроскоп, чтоб сечение шерстинок контролировать и авитаминоз определять. Поэтому я вдоволь налюбовался муравьем, а потом позвонил на селектор Яну и таинственно попросил зайти после работы. Причем перестарался с таинственностью, потому что он явился сразу. Ему, физику, свалить с рабочего места не так уж сложно. Мы рассматривали муравья долго, я все предлагал каким-то образом клонировать зверюгу, если сохранились живые ткани. На что Ян возражал, что насекомые на корабле превратят жизнь в кошмар. Хотя сама идея ему нравилась. Поэтому, прежде чем доложить старейшине, Ян унес муравья в свою лабораторию — под рентген, термограф и прочее.

* * *

Поздно вечером Ян пришел в мою каюту. Я еще с порога понял, что что-то не так — уж очень озадаченное лицо было у Яна.

Первым делом он показал мне рентгеноснимок. Ну, как внутри муравей устроен и как его снимок должен выглядеть — этого мы, понятно не знали. Нам больше историю Китая преподавали, чем биологию животных, которых никто из нас не увидит. Наверно так земным школьникам преподают устройство вымерших динозавров.

Затем он вынул биоснимок. Ян не обнаружил у муравья ни малейших признаков активных клеток. Я тоже. Это конечно досадно, но что взять с такой мумии? Более того — на снимке не обнаружилось и самих клеток. Но даже это меня не очень удивило, я же никогда не видел клеток насекомого, только свиные. А может размеры клетки и животного пропорциональны? Тогда не разглядишь так просто.

Наконец Ян вытащил термоснимок трупика... Сказать, что трупик оказался не однородный по температуре — это значит ничего не сказать. Тепловая карта у него оказалась совершенно дикая, мне подумалось, что Ян еще специально поигрался с цветами, чтобы этот мозаичатый узор выглядел эффектнее. В общем, я посмотрел на снимок в полном обалдении и потребовал у Яна комментариев.

Ян, не меняясь в лице начал важно излагать свои гипотезы одна другой краше. Но я-то его знаю, если он начинает вещать так уверенно и подробно, это значит, что он понятия не имеет, как объяснить. Физик, что возьмешь. Самая интересная его гипотеза была, помнится, про влажный конденсат, который накопился, пока мумия лежала в коридоре, а теперь испаряется вот такими хитрыми узорами.

Я выслушал этот бред, а затем ткнул Яну в шкалу внизу снимка. С каких это пор вода при испарении нагревается? А температура тушки выше, чем у окружающей среды на ничтожные доли градуса. Ян мрачно покивал и добавил, что есть у муравья зона, где температура все-таки пониженная — это крылья. Крылья у муравья, помнится, и без снимка были интересные — темно-синенькие, красивые такие, непрозрачные.

В общем, Ян сказал, что сам все видит, но более логичных объяснений у него нет. Только предположить, что это существо неземного происхождения — не органическое, кремниевое. Но как оно проникло в жилой блок корабля? В общем, мы решили с утра доложить обо всем старейшине. Термоснимок Ян мне оставил и ушел. А я еще долго на него смотрел, и не заметил, как уснул.

* * *

Утром я проснулся, глянул на снимок, и понял какие мы идиоты, особенно Ян. Я конечно не физик, но мы оба родились и выросли на корабле «Ян Ливэй», первом корабле звездной экспансии. Сколько уж их было после нашего старта — это я не знаю. Мы — сыны Великого народа, наши судьбы посвящены Великой цели — достигнуть Северного края галактики и создать Великую планетарную колонию. В день Скончания Пути мы совершим посадку на планету и построим колонию. Реактор у нас под кормой — плазменный. Это даже не термояд, это маленькое солнце. Он был запущен на Земной орбите, и перед посадкой будет отстрелен навсегда, потому что либо планета, либо маленькое солнце, вместе никак. Поэтому реактора у нас больше не будет, а энергию колония на планете станет получать от солнечных батарей, лепестки которых мы раскидаем далеко по периметру вокруг корабля. Это все — мой вольный пересказ Инструкции, но матчасть на корабле знает каждый малыш. Как выглядят муравьи, малыш может не знать, а порядок посадки, раскладки батарей и постройки купола знают все. И вот ситуация: два молодых переселенца — один поросячий биолог, другой и вовсе физик, весь вечер смотрели на снимок объекта, у которого внутренняя температура выше окружающей среды, а температура крыльев — ниже...

Я звоню Яну, и все это высказываю, не давая ему вставить слова. Объясняю, что эта штука никакой не земной муравей, и не чужое кремниевое животное, а просто механическое существо, построенное по образу муравья. Потому что крылья у него — световые батареи, а при таком способе питания у живого кремниевого существа будет и образ жизни другой, и какое угодно тело. Поэтому вероятность нулевая, что его тело повторит форму муравья, адаптированную для питания и переваривания всякой органики... Уж поверь биологу, это — робот, созданный мыслящим дизайнером, который привык воровать идеи и формы у живой природы.

Ян пытается, что-то сказать, но я его снова перебиваю, потому что пока я это все ему формулировал, мне пришла в голову еще одна мысль. А именно: что надо быть крайне осторожным с этой тварью, потому что, судя по снимку, она совсем не дохлая. А наоборот — усиленно набирается энергией, которой была лишена в темном коридоре, где не зажигали свет несколько месяцев.

И тут Ян наконец меня перебивает и сообщает, что как раз этой ночью муравей смылся из лаборатории. Прогрыз стеклянную банку с притертой крышкой. Два миллиметра стекла.

Ну, после этого мы, конечно, идем к старейшине Цы — с покаянием и снимками. Срочно собирается Совет, чтобы решить, как действовать. Потому что в Инструкции из подходящих пунктов только два варианта: внешняя военная агрессия или острая эпидемия. Что выбрать? В общем, корабль перевели на военно-карантинное положение, переборки задраили, проход и общение только по командам, все как положено. Тут же собрали поисковые отряды, и они начинают искать муравья. Но только где его теперь найдешь?

* * *

И вот на следующий день — снова заседание Совета. Яна там, понятно, уже нет, а вот я член Совета. Опять шум, но поскольку никакой новой информации нет, то решается в основном вопрос, как нас с Яном наказать за то, что мы грубо нарушили Инструкцию и не доложили вовремя. Заседание медленно перерастает в ругань. И вот уже госпожа Чжань берет слово и начинает говорить о том, какие мы с Яном неблагополучные сыны, которые позорят своих мать и отца. Про деда она постеснялась упоминать, потому что вот же он сидит здесь, в Совете. И начинает госпожа Чжань вспоминать все наши прегрешения — и как Ян свой маятник в ангаре построил, из-за которого я глаза лишился, и как я Ливэя завел, и как вообще у меня хватает наглости приходить на Совет со свиньей. Лишь избранные члены корабля имеют право появиться на Совете, а я со свиньей...

А что с нее взять, со старой преподавательницы идеологии? Я сижу, слушаю, почесываю за ухом своего официального поводыря. А все вокруг и так на взводе — по кораблю ползает вражеский робот-лазутчик, что делать — непонятно. Госпожа Чжань сама себя накручивает, и доходит до самого кульминационного момента: заявляет, что мы с братом — позор корабля и у нас есть все шансы закончить свои дни как идеологически разложившийся господин Су. Который, как известно, решением старейшины и Совета был выброшен за борт восемь лет назад...

И вот тут прямо над нашими головами в воздухе беззвучно вырастает светящийся шар, пульсирующий молниями. И лопается с громким звуком. А вниз падает листок рисовой бумаги с золотым тиснением. А на листке обращение:

«Достопочтенные сыны Великого народа, посвятившие свои судьбы Великой цели достижения Южного края галактики! Родина гордится вами! Мы помним о вашем подвиге, дети героев, самоотверженно отправившихся в вечный полет! Мы испытываем великое счастье сообщить вам, что успехи нашей Родины столь высоки, а технологии столь стремительны, что сегодня мы, наконец, получили возможность телепортировать на ваш корабль предметы. Первым предметом стал автоматический наноробот-муравей, который позволил расширить технологические возможности. Благодаря ему, сегодня мы, наконец, можем передать вам этот листок с обращением. Ученые нашей Родины работают, не покладая рук, чтобы получить возможность передавать вам новости, лекарства, биодобавки, и мы надеемся, что в будущем нам удастся установить полноценный двусторонний контакт. С уважением, правительство Китая».

Как только старейшина закончил чтение, все встали и зааплодировали. Тут же включили Гимн, и мы трижды его пропели.

А мне это письмо совсем не понравилось. И не одному мне. Потому что встал мой дед, долго молчал, тщательно обдумывая слова, а затем сказал очень правильно.

Он сказал, что Родина может остаться недовольной уровнем нашей боеготовности, если мы слепо поверим каждому слову этого послания. Ведь в Инструкции ничего не говорится о том, что Родина с нами свяжется. И это могут оказаться... — дед замялся, подбирая слова, — не уполномоченные Родиной лица с враждебными намерениями.

Совет зашумел, но дед строго поднял руку и продолжил: например, вызывает неясность, как Родина гордится своими верными сынами, в то время как ее правительство забывает, что верные сыны летят не к Южному, а к Северному краю галактики?

Советники призадумались, а я мысленно зааплодировал деду — мне тоже резануло слух это место в обращении. А дед закончил свою речь предложением не терять пока бдительности, больше не прикасаться к листку, а отдать его в лабораторию на экспертизу, чтобы постараться найти там отпечатки живых человеческих пальцев наших земных братьев.

По-моему очень разумно. На том и решили. К вечеру человеческий отпечаток пальца там действительно нашли, напечатали его крупно и повесили на всеобщее обозрение в столовой рядом с увеличенной копией обращения.

Этот листок провисел всего час, когда меня срочно вызвали на внеочередное заседание Совета. Новость пришла от господина Юаня, много лет возглавлявшего отдел безопасности корабля и имевшего в своем распоряжении все отпечатки пальцев. Все мы знали, что господин Юань сейчас стар и немощен, он редко выходит из каюты и память его слаба. Но господин Юань утверждал, что узнал бы этот палец из миллиона, потому что это палец пресловутого господина Су. К сожалению, подтвердить это было нельзя, потому что снимки пальца Су не сохранились. Кому бы пришло в голову хранить снимки хулигана и предателя, выброшенного голым в открытый космос?

* * *

Следующее письмо явилось к нам только через два месяца, когда спало напряжение и было отменено военное положение. Появилось оно точно так же — во время заседания. И тут же было отправлено на экспертизу, но никаких отпечатков там уже не нашли.

Письмо оказалось куда содержательнее прежнего — это была объемная кипа листов. Начиналось оно обращением к доблестным покорителям Северного края галактики — видимо, ошибку поняли. А далее шли многочисленные поздравления от родственников тех, кто семьдесят лет назад отправился в путь. То есть полный список первого экипажа, из которого в живых сегодня оставалось лишь семеро стариков, включая моего деда и парализованную старую Лунь. В частности, сынов Родины поздравлял господин Цунь, должность которого была обозначена «нуль-почтовый печатник». Как было подчеркнуто, отец господина Цунь и отец господина Су были близнецами. И это было правдой. То, как благородный отец господина Су во имя Родины расстался на Земле со своим братом-близнецом — было одной из самых трогательных легенд нашего корабля, пока его сын не бросил тень на весь свой род недостойным поведением и бранью в адрес Совета и старейшины. Оканчивался манифест обещаниями в ближайшем будущем наладить двустороннюю связь.

Если у кого-то были сомнения в том, что с нами говорит именно Родина — теперь они исчезли. Никто, кроме Родины, не мог знать таких подробностей. Манифест был снова вывешен на всеобщее обозрение, на корабле объявлен праздник, во время ужина трижды пели гимн и все получили пирожки из соевого шоколада.

* * *

А я тем же вечером отправился к Яну узнать, что он думает обо всем этом. Выяснилось, что Ян думает обо всем плохо.

Во-первых, ему совершенно неясно, почему так редко работает эта загадочная связь, если технология уже существует. Что мешает делать это регулярно? Хотя он признался, что принцип неслыханный, и он даже близко не представляет, как такая телепортация на такие расстояния может работать.

Во-вторых, он выразил сомнения, что в эпоху столь развитой технологии Родина присылает депеши на древней рисовой бумаге, которой и в год старта было уже не найти. Мода на ретро?

Ну и, в-третьих, ему очень не понравилось, как гибко реагирует Родина на все происходящее у нас. Потому что если они не подслушивают, что происходит на корабле, то почему они так поспешно исправили ошибку в письме и дали нам такие ненавязчивые объяснения, откуда взялся отпечаток господина Су? А если подслушивают — почему они об этом не скажут? Может, мы тоже хотим выстроиться шеренгой на Красной палубе, помахать руками и передать приветы Родине и нашим родственникам?

Тут я не выдержал и, в свою очередь, сообщил Яну что, даже у близнецов отпечатки разные, а уж у их сыновей — тем более. Как биолог говорю.

Ян помолчал и констатировал, что за последние семь лет на корабле случилось подозрительно много событий, не укладывающихся ни в какие схемы. И даже с физикой корабля далеко не все в порядке.

Я удивился, потому что приборные сводки были общедоступны в терминальном зале, и все они соответствовали нормативам Инструкции. На что Ян пробормотал фразу, которую я хорошо запомнил: «электронные приборы обмануть легко — маятник обмануть невозможно». С маятниками у меня были связаны плохие ассоциации, и уточнять я не стал. И очень зря.

* * *

Я пошел спать в свою каюту, а Ян сказал, что отправится в лабораторию и будет там работать всю ночь до утра. Мы вышли вместе в коридор, я пошел к себе, а Ян почему-то в сторону ангара.

Я уже заснул, когда раздался звонок селектора. Ян спрашивал, не помню ли я, хоть примерно, в котором часу зашел в ангар в тот злополучный день? Потому что тогда ему, понятное дело, было не до подробных расчетов, но сейчас он хочет выяснить кое-что.

Это я помнил прекрасно — сразу после обеденного гимна.

Ян призадумался, и сказал, что запустил свой маятник утром за пять минут до школьного звонка. И это оправдывает его худшие предположения. И эта история с маятником ему теперь уже совсем не нравится.

Я обиделся — это прозвучало так, будто все эти годы ему нравилось, как он вернулся в ангар и обнаружил младшего брата на полу без сознания с выбитым глазом. Почему может не нравиться интервал времени — мне тогда не пришло в голову. Я вообще не думал о том, что его эксперимент продолжался. Мне казалось, что Ян раскачал маятник, что-то там себе подсчитал и ушел, а маятник остался.

Я спросил у Яна, что же все-таки случилось с нашей гравитацией?

Ян удивился — причем тут гравитация?

Пришлось напомнить ему, что он свой маятник построил вскоре после того странного гравитационного толчка.

Ян ответил довольно раздраженно, что с гравитацией на нашем корабле как раз полный порядок, а если я полагаю, что маятником можно измерить ее ничтожные колебания, то я двоечник.

Тут я разозлился и потребовал, наконец, объяснений.

Ян ответил, что это разговор не для селектора и пообещал мне рассказать обо всем завтра, после того, как все проверит еще раз.

На этом мы попрощались. Больше его никто не видел.

* * *

Ян исчез с корабля бесследно. Мы искали его две недели, облазили все закоулки. Я взял рубашку Яна и пытался обучить Ливэя искать следы по запаху. Поросенок, похоже, не понимал что от него хотят — он беспокойно крутился в каюте Яна и в его лаборатории, фыркал носом, с визгом носился по столовой и коридорам, и, наконец, мне велели прекратить безобразие.

Я уже и сам начал догадываться, что искать следы по запаху умеют не все животные, а только земные собаки. А он был всего-навсего смышленым поросенком. На всякий случай я предпринял последнюю вылазку с Ливэем на дремучие нижние палубы.

Ливэй трусил впереди, чуть похрюкивая. Иногда мне казалось, что он ведет себя как собака, ищущая след. Иногда — что он просто радуется прогулке по необитаемым этажам.

Вдруг Ливэй замер и тревожно подбежал к стене. Я оглядел коридор — он был совершенно пуст. Ливэй посмотрел на меня, встал на задние лапки и начал тыкаться пятачком в листы облицовки.

Я подошел поближе и отогнул квадрат пластика. Здесь не могло быть Яна — в узких проемах под облицовкой были только провода и датчики, которые собирали самую разную информацию о состоянии корабля.

В тусклом коридорном свете я разглядел стальную опорку, на которой стоял датчик колебаний. Или вибраций? Это Ян был специалистом. Датчик был старый и весь зарос пылью.

Ливэй тревожно хрюкнул.

Я достал из кармана фонарик, который таскал с собой повсюду последние семь лет — так мне было спокойнее.

Посветил на опору, на датчик, — и остолбенел. Датчик был покрыт летучими муравьями. Они сидели неподвижно, словно медитировали, но когда их коснулся луч, зашевелились.

Я не стал ждать, что произойдет дальше, просто схватил Ливэя в охапку и бросился бежать. И только поднявшись на следующую палубу, достал селектор, позвонил старейшине Цы и сбивчиво рассказал ему про муравьев, облепивших датчик.

Старейшина Цы отреагировал спокойно. Он ответил, что Родина наверняка сама знает, чем и, главное, зачем проверять наши датчики. Но вызвал группу безопасности.

Когда я привел их к тому месту — муравьев там уже не было. Ни одного.

Господа из группы безопасности пожали плечами и сказали, что мне могло показаться. Я пришел в ярость, набрал номер старейшины Цы и заявил, что если Родина так о нас заботится, то почему она так заботливо от нас прячется?

Старейшина Цы ответил, что прекрасно понимает, как тяжела для меня гибель брата. Но просит держать себя в руках и не позволять себе преступные высказывания в адрес Родины.

Честно говоря, я не помню, что я ему после этого наговорил. Просто мне до этого еще казалось, что брат просто исчез, что он найдется. Я понимал, что без воды и еды человек не может прожить две недели. Я понимал, что если его селектор не отвечает, значит, он давно разрушен. Но старейшина впервые произнес: гибель. И я сорвался. Наверно я много неприятного наговорил и про старейшину, и про Совет, и про Инструкцию, и про Родину. Наверно, меня за дело посадили в карцер.

* * *

В карцере я просидел месяц. Утром и вечером оживал динамик и звучал гимн. Новостей в карцер не транслировали. Поэтому мне уже начало казаться, что корабль погиб, остался только я и робот, который носит мне еду. Ливэя мне не дали взять с собой, поэтому я изнывал от скуки и часами бродил вдоль стен. Зато нашел хулительные стихи от господина Су, выцарапанные иголочкой так, чтобы этого не заметил никто, кроме тех, кто будет здесь часами пялиться в стенки. Господин Су ругал старейшину, ругал Совет, и даже саму экспедицию. Он писал, что экспедиция нужна лишь политикам, которые будут хвастаться, что сыны китайского народа достигли края галактики. И это не оправдывает затраченных средств и поломанных судеб. Он писал, что все мы — смертники, запертые в огненную бочку. Погибнем мы или долетим — об этом никогда и никто не узнает. В дальнем углу карцера господин Су переложил в нецензурных выражениях идеологические разделы Инструкции — так, что читать было противно. Я не из тех стариков, что встают при упоминании Инструкции, но зачем же святыню в грязь втаптывать? Все равно, что себя самого грязью поливать из ковшика.

Потом меня выпустили, заставив публично раскаяться в словах, сказанных старейшине. Я публично раскаялся, объяснив, что находился в невменяемом состоянии из-за гибели брата и не помню, что говорил.

Пока я сидел в карцере, ничего особенного не произошло. Письма с Родины стали поступать чаще — их пришло уже семь. Они становились все подробнее. В них рассказывалось о том, как хорошо живет Родина и какой мир царит во взаимоотношениях с остальными странами. В общем-то ничего здесь не было странного, однако тон сообщений все дальше удалялся от тона, принятого в Инструкции. Очень хорошо это сформулировал мой дед. На очередном заседании Совета он встал и заявил, что у него возникают сомнения в нынешней крепости китайской национальной идеи. Старейшина Цы довольно грубо его оборвал, хотя, по-моему, точнее и не скажешь.

Наконец пришла первая коробка с лекарствами — это были таблетки для умирающей старой Лунь. К коробке прилагалась инструкция, в которой было написано, что это именно лекарство для поправления здоровья госпожи Лунь. Лекарство оказалось чудодейственным — старой Лунь так сильно полегчало, что врачи приходили в изумление. Говорили, что, возможно, даже паралич ее отступит...

Я, конечно, был очень рад, что к старой Лунь возвращается здоровье. Только не понимал, за что они при этом убили моего брата. За то, что он узнал тайну?

* * *

Прошло три месяца. Все, что творилось на корабле, мне не нравилось. Все, что сообщали письма Родины — тем более. Я чувствовал, что они насквозь фальшивые. Они все время менялись. Сейчас в них не осталось ничего от пафосного тона первого письма. Например, как-то незаметно выяснилось, что Великой китайской Империи вообще не существует. Сначала нам сообщили, что Великая китайская Империя распространилась на весь мир. Вскоре в письмах Родины ее перестали называть Великой, затем исчезло слово «империя», и, наконец, перестали произносить «китайская».

Я пошел поговорить с дедом. Деду тоже все это не нравилось, он тоже чувствовал, что с нами играют. Мы о многом говорили до выключения света, и я даже рассказал ему о надписях господина Су в изоляторе.

Дед нахмурился, и сказал, что господина Су выбросили в космос совершенно правильно. Потому что, если бы мы действительно были бесполезными смертниками, а наш подвиг нужен был только политикам, то он, дед, сам бы первым выбросился в космос...

Я вернулся в каюту после этого разговора, и на душе у меня было тяжело. Я лежал и думал о брате. Снова и снова ломал себе голову — что же такое он все-таки узнал в тот вечер? Ливэю тоже не спалось — он топтался по каюте и уныло похрюкивал. Он вообще очень хорошо чувствовал мои настроения. Наконец Ливэй сел и почесал задней ножкой ухо — совсем как собака. И стал задумчиво качать головой — туда-сюда, туда-сюда... И мне почему-то вдруг подумалось, что я свински мало знаю о маятниках.

Тогда я встал, оделся, взял под мышку Ливэя и пошел в терминальный зал. И начал читать все материалы, где встречается слово «маятник». Находил, листал, отбрасывал и искал дальше. Мне казалось, что ответ близко, и я его сейчас найду. И я его действительно нашел — в простой брошюрке по физике. И тогда я понял, что за эксперимент проводил Ян, осталось только его повторить. Но повторять эксперимент не пришлось.

* * *

Я включил свет, вошел в ангар и зашагал вперед по шершавому настилу. Встал в центре и внимательно огляделся. Если Ян решил соорудить тяжелый маятник на длинном канате, ангар был для этого не просто идеальным местом, а единственным на корабле — нигде больше не найти достаточно места. Я посмотрел вверх, на подвесные рамы. Как Ян ухитрился залезть туда и прикрепить трос? А я бы смог? Пошарил взглядом по углам. Где он набрал железного мусора на полторы тонны? И зачем? Не проще ли было привязать к тросу вот этого грузового робота, торчащего в дальнем углу? Ведь это как раз тонны полторы-две? Я бы так и сделал. Подогнал бы его своим ходом прямо в центр ангара. Ну и... И что? Поднять робота, прицепить к тросу и раскачать? Нереально. Для этого нужен другой грузовой робот. А робот один, зачем на корабле два тяжеловеса? Значит, Ян набирал вес из разного железного хлама, навешивая штуковины одну за одной и прикручивая проволокой. Потом оттянул маятник до упора... Чем? Тут уж точно грузовым роботом.

Я подошел к роботу и осмотрел его со всех сторон. Здоровенная тележка с мощными манипуляторами и простейшим мозгом. Узкая платформа на маленьких плотных колесиках, по три колесика на каждой стороне. Максимально низкая — чтобы возить высокие грузы по низким коридорам. Поднять манипулятором груз на свою платформу и покатиться вперед. Я поскреб носком ботинка покрытие, присел и потрогал ладонью тяжелые пыльные колесики. Этому роботу ни за что не вытянуть полторы тонны. Вот поднять полторы тонны и покатиться — запросто. Но вытянуть на себя? Маленькие колесики, шероховатый настил. Пять минут истошного буксования на месте, а затем на рев мотора прибежит кто-нибудь из взрослых, и Ян получит незабываемую взбучку...

И тут я все понял. Ян собирал маятник уже взведенным! Я отчетливо увидел эту картину. Вот Ян подвешивает трос сверху в центре, а конец привязывает к стене ангара. Потом навешивает железяки, одну за другой. Маятник готов. Остается только перерезать веревку — маятник срывается и летит от стены к центру зала, тяжело и бесшумно. И дальше — к противоположной стенке. И обратно. И снова. И так много часов, потому что полторы тонны...

Осталось выяснить, где маятник стартовал. Я посмотрел по сторонам и почти сразу увидел на дальней стене обрывок толстой веревки. Посмотрел на дверь ангара, затем на стену с обрывком веревки.

Собственно говоря, все уже было ясно. Маятник стартовал там, а столкнулся я с ним возле двери. Как маятник оказался у двери, если он качался совсем в другой плоскости? Значит, плоскость маятника двигалась! Хотя, если верить корабельным приборам, этого не могло быть. Маятник всегда сохраняет плоскость. Если его запустить справа-налево, он никогда не будет качаться взад-вперед, как его ни верти. Может повернуться вокруг маятника все остальное — например, ты вместе с кораблем.

Но корабль не крутился вокруг своей оси! На экранах бортовых обзоров всегда висели одни и те же звезды! Экраны не могут врать. Или могут? Это же Ян сказал, что обмануть можно любые приборы, только маятник не обманешь. Да я же своими глазами видел гроздь электронных муравьев, облепивших датчик...

Осталось сделать более точный расчет. Я вернулся к двери ангара и попытался вспомнить, как это было в тот день. Как? Немного постоял на пороге... Быстро шагнул в сторону и присел у стены... Посидел немного... Встал во весь рост, сделал несколько шагов в темноту, выставил руку... Остановись!

Почему-то ёкнуло сердце и кольнуло в правой глазнице. Я посмотрел, где стою, и вынул из кармана рулетку.

Собственно говоря, я уже тогда примерно понял, какая цифра будет. Не понимал только, как. И главное — зачем? Зачем, черт побери? Кто кого обманывает?

Я вернулся в пустой терминальный зал и сел за комп. Подставил данные в формулу, и через минуту уже знал угловую скорость, с которой вращался наш корабль. Хотя по всем приборам он не вращался. Осталось только прикинуть, где он вращается. Я прикинул. Может, землянин предположил бы, что коварные враги взяли нас в плен и держат на планете с земной гравитацией. Но только я не землянин, я родился и вырос на корабле. Это был мой дом, мой мир, и здесь я не боялся ничего, даже гнева старейшины Цы. И я предположил, что это Земля... Пробежался по сенсорной панели и вызвал на экран глобус. Обычный земной глобус, испещренный ровной сеткой. Задумчиво покрутил его. В конце концов, я мог ошибиться сто раз, мог упустить тысячу факторов, могло найтись миллион объяснений. Много чего было на Земле в этой географической широте. Но я был уверен на все сто: мы сидим в Северном Китае.

* * *

Когда я спустился к шлюзу, Ливэй стал тревожно водить пятачком, а затем выпрыгнул из моих рук и начал деловито обнюхивать шлюзовую заслонку, радостно повизгивая. У меня не было больше сомнений. Я был уверен на все сто.

Запустив предподготовку, я взял Ливэя на руки и стал ждать, пока загорится сигнальный огонек. Внутренняя заслонка уехала в сторону, и я вошел в шлюзовую камеру. Появилась предупреждающая надпись. Я нажал кнопку: да, уверен в том, что делаю. Заслонка за моей спиной плавно закрылась, отрезав путь обратно. Впрочем, еще можно было передумать. Но я не передумал. На секунду замерев, до крови прикусив губу, я коснулся клавиши. Внешняя заслонка передо мной дернулась. И в этот миг случилось то, чего я боялся — послышался нарастающий свист: наружу рвался воздух шлюза...

Сердце остановилось, и в один миг перед глазами пронеслась вся моя жизнь. Я вдруг ясно понял, что ошибся. Зазнался. Возомнил. Ошибся, как до меня ошибался Ян. Как ошибался маятник — по каким-то сухим, недоступным нашему разуму законам. И расплатой за эту ошибку будет мгновенная смерть в огненной плазме, и еще долго меня будут искать на корабле, как искали Яна...

Но свист смолк — это просто чуть-чуть подровнялось давление. Стало стыдно за страх и панику. Мне в лицо ударил солнечный свет, я увидел бескрайнюю степь и почувствовал невероятную какофонию запахов. Ливэй радостно заверещал, и стал рваться из рук, но я только сжал его сильнее.

Степь начиналась прямо у люка и тянулась до самого горизонта. Было тихо, только стрекотали кузнечики — точно как в фильмах о степи. Вдалеке справа и слева возвышались два гигантских купола — уродливые, закопченные и оплавленные. Похожие на перевернутые горшки, обожженные со всех сторон неведомыми силами. Я понял, что это такие же корабли, как и наш.

Между ними торчала многоэтажная пагода из стекла и металла. А сверху было синее-синее, бескрайнее небо. Оно было бесконечным. Объемно-бесконечным. Таким может быть небо лишь для тех, кто в жизни не видел ничего шире ангара. Дорого бы я дал, чтобы взглянуть на это двумя глазами.

* * *

Закружилась голова. Пора было возвращаться. Я развернулся и потянулся к клавише, уже запоздало понимая, в чем фокус. Так и было — в обратную сторону шлюз почему-то не пускал. Либо не предусмотрен, либо сломан. Тогда я вынул селектор, заранее боясь, что он не сработает. Но здесь, внутри шлюза, селектор все еще работал!

Я вызвал старейшину Цы. Когда он, наконец, ответил, голос его был заспанный. Но когда я сказал, что стою в распахнутом шлюзе за бортом, он сразу проснулся. Честно говоря, я не особо рассчитывал, что он мне поверит. Я не любил старейшину Цы, и он меня не любил, мы оба это знали. Но он был человеком умным. И хорошо знал физику. Пока он спускался вниз к шлюзу, я рассказал ему про маятник. Когда я описывал степь, он уже стоял по ту сторону шлюза, смотрел на табло и констатировал: шлюз действительно распахнут наружу и там действительно кто-то стоит. Видно, он мне не сразу поверил. Я изо всех сил постучал в металокерамическую заслонку. С трудом долетел изнутри ответный стук старейшины.

«Значит, мы никуда не летали... — глухо произнес старейшина в селекторе. — Тогда для чего это было нужно?»

«Не знаю, — ответил я. — Может, для науки. А может, нас показывали в телесериале длиною в семьдесят лет».

Старейшина сообщил, что нажимает клавишу со своей стороны. И никакого эффекта. Было ясно, что шлюз не сработает, пока в его камере кто-то находится — он выпускает только наружу. И тогда старейшина приказал мне покинуть шлюз и шагнуть наружу. Я снял с Ливэя шелковую шлеечку и положил ее на пол шлюза — пусть у старейшины будет еще одно доказательство, что я звонил именно отсюда. Затем прижал поросенка покрепче и спрыгнул в траву. Шлюз немедленно закрылся за моей спиной и через секунду открылся внутри перед старейшиной. Здесь селектор уже не работал. Сначала я ждал, что старейшина выйдет, но он не выходил. И я понял, что он и не будет покидать корабль, когда шлюз работает лишь в одну сторону и обратного пути нет. Как минимум, он должен сделать объявление на Совете.

Я развернулся и зашагал к пагоде. Ливэй вырвался из рук и с визгом пустился по траве, описывая вокруг меня круги. А я шел и смотрел на оплавленные бока гигантских горшков. Какие силы их обожгли со всех сторон? Может, ядерная война, бушевавшая на Земле, от которой нас спрятали в железные бочки, наврав, будто мы летим на край галактики? Но вдруг я с облегчением понял: летали! Все-таки мы куда-то летали!

* * *

Когда я подходил к пагоде, и оттуда мне навстречу выскочил улыбающийся Ян, то я уже не удивился. Мы обнялись, и Ян повел меня внутрь. Мы сидели на веранде, распахнутой всем ветрам, и пили чай. Настоящий чай оказался горьким и невкусным, совсем не таким, как соевый чай на корабле. Но я все равно его пил и смотрел, как по степи носится совершенно счастливый Ливэй. А Ян рассказывал. Медленно и уверенно, будто три месяца репетировал эту беседу.

— Я ждал, что ты тоже догадаешься и выйдешь раньше остальных. Я хотел, чтобы тебя вывели, но это нельзя было никак сделать. И весточку послать тоже было нельзя, извини.

— Скажи, но мы ведь летали? — спросил я.

— Летали, — улыбнулся Ян. — Но нас вернули с середины пути. Мы стоим здесь уже семь лет — помнишь те загадочные гравитационные толчки? Все приборы корабля под контролем.

— Почему от нас скрывают?

— Это называется психологическим карантином. Специальная программа, рассчитанная на пятнадцать-двадцать лет. Сначала нас изучали. Теперь идет переписка. Потом будет живое общение. Потом — как будто транспортировки на Землю и обратно. И только потом им расскажут, что они на Земле.

— Зачем? — произнес я. — Зачем?

— Поверь, брат, это необходимо. Ни тебя, ни даже меня больше не пустят на корабль, чтобы мы не испортили программу. Через пару лет, когда мы немного освоимся, нам позволят общаться с родными.

— И как мы им объясним, где мы? — удивился я.

— Случайность при наладке телепортации. Не важно.

— Я не понимаю, зачем вся эта ложь?

— Это не ложь, — горько усмехнулся Ян. — Это — медленная правда. Ты не понимаешь? На корабле люди, которые всю жизнь верили, будто они — герои и несут славу Родине. Они готовы были отдать за это жизнь. Многие из них не выдержат правды.

— А в чем правда? — спросил я.

— А правда в том, что полет наш был не нужен. На Северном крае галактики еще полвека назад выбросились финны и сделали колонию. Ты все ещё хочешь туда?

— Хочу.

— Пожалуйста. Пять минут — и мы там. Только сопровождение надо заказать, потому что мы с тобой пока не полноценные граждане.

Я промолчал. На такой Северный край мне уже не хотелось.

— Да и Великой китайской Империи больше нет, — продолжал Ян, — есть просто народ Земли. Пока мы десятилетиями жили по Инструкции, жизнь на Земле шла вперед, и все менялось. И мы, — брат кивнул на громады кораблей, — оказались консервами из старой банки.

— Я не понимаю. Если на корабле сильные люди, готовые отдать жизнь в борьбе, почему они не смогут пережить известия, что они на Земле?

— А здесь, брат, послушай меня внимательно, — сказал Ян, — это очень важный момент. Когда человек отдает жизнь в борьбе — он расстается со своим будущим. А нашему кораблю предстоит расстаться со своим прошлым. Нам с тобой легче — мы молодые, у нас маленькое прошлое. А у нашего деда прошлое — вся его жизнь. Все, ради чего он жил. И если его прошлое разом отнять, переживет ли он это? Не будет ли чувствовать себя несчастным до конца дней?

— Не знаю, — ответил я. — Меня на корабле больше всего угнетала эта ваша ложь. Я чувствовал ее. И дед чувствует.

— Это у нас семейное, — улыбнулся Ян. — Поэтому мы здесь. Может, и наш дед скоро решит выброситься в открытый космос, кто знает? Но сможет ли он здесь освоиться? Ты — сможешь. Я осваиваюсь, и тебе помогу. Я теперь консультант по реабилитации. А начальник нашего отдела — господин Су. Он тут совсем хорошо освоился.

— Ах, вот оно что, — кивнул я. — Так уже понятнее.

— Посмотри налево, — продолжал Ян, — это стоит покоритель Южного края галактики. Он пуст уже тридцать лет. Им сообщили сразу, как только вернули на Землю. Ничего хорошего не вышло, поверь мне. А теперь посмотри направо — это покоритель Восточного края. Там случилась авария, они боролись со смертью пятьдесят лет, у них начались чудовищные болезни и перестали рождаться дети. Когда их нашли, там осталось два десятка стариков. Из корабля вывели одного лишь старейшину и очень аккуратно показали новый мир. С ним работали лучшие психологи. Он умный и быстро все понял. И сказал, что жить в этом мире для него невыносимо тяжело, и он просит, чтобы экипажу разрешили дожить свой век в родном доме и родной вере. Он тихо вернулся на корабль и сказал своим, что провалялся в коме среди руин нижнего трюма. Ему поверили, там бывало и не такое. Что там сейчас — неизвестно, наблюдение сняли, как он просил.

Я долго молчал, пытаясь переварить услышанное.

— Тяжело для начала? — улыбнулся Ян.

— Нормально, — кивнул я неуверенно.

— Согласись, не многие на нашем корабле спокойно воспримут все то, что я тебе сказал.

— Не многие, — согласился я. — Но...

— А это только первая часть правды. А есть и вторая.

— Выкладывай, — хмуро кивнул я.

— Готов? Тогда слушай. Это очень добрый мир. И ты это поймешь. Это мир удивительно простой, удобный и полезный. Но он двигается по своим законам — как маятник, и нельзя вставать на его пути. Прости за аналогию. Кстати, уже сегодня вечером ты будешь смотреть на мир двумя глазами. Тут с медициной хорошо.

— За это отдельное спасибо, — кивнул я.

— Но этот мир пока не для нас. Мы здесь дикари. За семьдесят лет здесь произошло слишком много. Представь, что к нам на корабль попал пещерный человек. Пусть даже очень хороший человек. Но — пещерный. Он стал бы гадить в коридорах, разводить костры в каюте, пытаться убить и съесть врагов. Не потому что он плохой, а потому что не умеет иначе, да и не считает, что есть врагов — плохо. Так вот и мы здесь такие. Совершенно не владеем технологиями, никому не интересны и попросту опасны. Мы пока только куски мыслящего мяса, которые родились вчера и умрут завтра, в нашей голове сам собой вырос разум и живет в полной изоляции. Это трудно понять, тут многое для тебя окажется немыслимым, и надо будет привыкать. Ты уже готов ходить в туалет по электронной почте?

— Что?! — дернулся я.

— Шутка. Но в ней доля правды. Будет очень трудно освоиться в этом мире. Это совсем другой мир, поверь. Невообразимо другой. У нас пока есть только Идентити, мы даже не представляем, что еще бывает Виртуалити и Глобалити.

— Что это? — спросил я.

— Я третий месяц пытаюсь понять, что это, чтобы начать его строить и получить на него права, — усмехнулся Ян. — Это нельзя сходу понять, потому что в наших головах просто негде разместить понимание Виртуалити и Глобалити. Это нельзя объяснить, потому что в нашем языке нет для этого слов.

— А ты попробуй.

— Соревновательный конструктор личностных вселенных. Позволительный ресурс всеобщей мыслящей души. Так понятно?

— Понятно, — кивнул я жестко. — Ну что ж. Мне все это нравится. Только ответь мне, брат, на два вопроса. Вопрос первый — а могу ли я верить тебе, брат? Что из того, что я услышал, правда?

— Все правда, — серьезно ответил Ян. — Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— А тогда, — я ударил ладонью по воздуху, — ответь мне, брат, для чего надо врать нашим людям?

— Я тебе только что объяснил, — мягко ответил Ян. — Если ты пока не понял, то просто поверь мне на слово. Надо. Я тоже не верил сначала и не понимал зачем.

— Люди должны знать правду, — сказал я твердо.

— Не всегда и не сразу, — возразил Ян.

— Всегда и сразу, — отрезал я. — Люди не свиньи. Их нельзя держать в хлеву и годами кормить концентрированной брехней. Вспомни, как ты жил на корабле, вспомни! Тебе самому ой как не нравилось вранье! А теперь ты сам стал шестеренкой в этом механизме?

— Не кричи, послушай...

— Брат, тебе обработали здесь мозги! Я не знаю, кто эти здешние люди, но я вижу, ты с ними заодно! Для тебя уже ничего не значат Великие идеалы Китайского народа! Они обучили тебя своему вранью! Про них ты уже говоришь «мы», а о нашем корабле — «они»?!

— Брат, не надо истерик и громких слов, — поморщился Ян. — Не будь дикарем. Отучись делать поспешные выводы. Осмотрись. Подумай. Взвесь. Ты сам все поймешь. Это спор слепого со зрячим... — Ян осекся. — Извини...

— Я не хочу ничего понимать, брат! — крикнул я. — Я не терплю лжи!

— Это не ложь, это постепенная правда. Милосердие к тем, чья жизнь прошла ошибочной дорогой и оказалась в тупике.

— Милосердие нельзя строить на лжи! — ответил я твердо. — Как ты мог, брат? Как ты мог?!

Ян вдруг замер и торопливо прижал мизинец к уху. Лицо его помрачнело. Он медленно поднял взгляд на меня:

— Что ты сказал старейшине Цы?

— Все сказал. Я ему звонил из шлюза по селектору.

— Из шлюза по селектору... — повторил Ян уныло. — Из шлюза по селектору. Нам такое в голову не могло прийти...

— А вы разве не следите за кораблем? Не прослушиваете селекторы? Вашими муравьями и телепортациями?

— Да, — сухо ответил Ян. — Но совсем не так оперативно, как тебе кажется.

— Что-то случилось? — улыбнулся я, чувствуя торжество. — Старейшина Цы рассказал экипажу правду?

— Нет, — ответил Ян очень тихо. — Старейшина Цы повесился. На шелковой шлейке.

декабрь 2003, Москва


© автор — Леонид Каганов, 2004

У Х О

На даче

— Баранов — козел! — повторил я громко на весь лес. Мне вдруг показалось дико забавным, что именно Баранов — именно козел. Вот если был бы Козлов — был бы тогда баран. Конечно, Баранов меня уже не слышал. Баранов и остальные доедали шашлык на Колькиной даче. Вместе с этой шлюхой Аллой. Стоит, значит, привести в компанию свою девушку, как она тут же оказывается шлюхой — на радость Баранову.

Я остановился и огляделся. Полутемный лес продолжал пьяно покруживаться, наполняясь густыми шорохами. Впереди тикала ночной саранчой небольшая полянка. Вокруг ушей тоскливо выли комары. Тропинка под ногами совершенно исчезла. Причем уже давно. Мерзейшее свойство лесных тропинок — начинается как огромная взлетная полоса из глины, затем всё уже, уже, затем раздваивается, снова всё уже, потом зарастает травой и корнями, а потом исчезает вовсе. Куда, спрашивается, делись все те люди, которые вошли в лес широкой колонной, протоптав грандиозное начало тропинки?

— Дурак, — констатировал я громко. — Надо было идти по бетонке. Ишь, срезать захотелось через рощу... Срезал. Да только что срезал?

Впереди далеко-далеко послышалось мерное гудение тормозящей электрички. Ага, всё правильно, станция там! Я сделал два бодрых шага и оказался на краю полянки. Но — замер. Это и была та самая последняя электричка на одиннадцать тридцать две, как и обещала соседка по поселку. Электричка, ради которой я пёрся вот уже полчаса напрямик через рощу. Последняя надежда вернуться в город из этого пьяного бардака тормозила в десяти минутах ходьбы. Быть может, в трёх минутах спринтерского бега. Но даже для профессионального бегуна — никак не меньше трёх минут. А электрички, как известно, ждать не любят...

Нет ничего более обидного, чем тормозящая вдалеке последняя электричка. Уходящая последняя электричка — уже приятней. Лучше всего — пустая платформа с какой-нибудь тетушкой, сообщающей, что последняя электричка уже десять минут, как ушла. Нет электрички — нет проблемы. Самый верх мечтаний — засиженное мухами объявление на окошке кассы об отмене последней электрички в этом сезоне. Но тормозящая электричка — это, безусловно, самый большой плевок в душу.

— Какой плевок в душу! — патетически крикнул я на весь лес, но патетики не вышло, а получилось жалобное карканье.

Я глубоко вдохнул прохладный воздух, и пьяный туман в голове чуть рассеялся. Появилось немного здравого смысла, и этот здравый смысл говорил, что ушедшая электричка — самая последняя и самая незначительная мелочь из всего того, что случилось сегодня. И хорошо ещё, — говорил мне здравый смысл, — если эта мелочь окажется последней. Потому что, если случается у человека неудачный день, то неприятности идут одна за другой. И лучше всего, — говорил мне здравый смысл, — сейчас вернуться на дачу, извиниться перед всеми, спросить у хозяина, где можно лечь спать, и чем накрыться. И тихо-тихо лечь спать, чтобы этот день, наконец, закончился. И если ещё будут какие-нибудь неприятности в этот день, — говорил мне здравый смысл, — то пусть это будет какая-нибудь мелочь, что-нибудь, вроде щеки, покусанной комарами...

Словно услышав это, один из комаров вплотную заинтересовался мной и сел на щёку. Я с размаху треснул ладонью по щеке, но комар улетел, а увесистая оплеуха осталась. Это вконец меня разозлило. «А вот вам всем!» — я сжал кукиш и потряс им в воздухе, обращаясь то ли к комарам, то ли к внутреннему голосу.

Электричка, притихшая было, снова ожила, заворочалась, зарычала, постепенно переходя на вой, повыла-повыла, и стихла вдали. Нет, возвращаться на дачу после такого демонстративного ухода я не стану. Хорошо ещё, если стёкла веранды остались целы, когда я хлопнул дверью и зашагал в темноту... Калитка-то хоть цела? А, впрочем, так им и надо. Всем. Голова снова кружилась и было муторно. Я упрямо зашагал вперед.

— Какое же это всё-таки скотство, — сказал я снова вслух, — прийти в незнакомую компанию со знакомым парнем, а уже к вечеру...

Закончить мысль мне не дали. Посередине полянки ослепительно вспыхнуло, опалило лицо, плеснуло электросваркой по глазам, и я потерял сознание.

Контакт

Первое, что я почувствовал — это что лежу на чем-то мягком. В неподвижном воздухе разливался странный цветочный запах, чуть кисловатый и с примесью озона. Тело не болело, и было, вроде, в порядке. Зато покалывало в глазах. Я открыл глаза, но ничего не изменилось — кругом была все та же полнейшая темнота. Я совершенно не представлял, сколько времени провёл без сознания, но почему-то казалось, что не так уж много. А уж где я находился теперь — тем более не имел ни малейшего представления. Меньше всего мне нравилась тишина... Кругом стояла полная, оглушительная тишина. И от неё кружилась голова ещё сильнее, чем в лесу, — пространство, потеряв все зрительные и звуковые ориентиры, вращалось с бешеной скоростью.

Я пошарил руками и наткнулся на мягкую ворсистую стенку, уходящую вертикально вверх. «Умер! — пронеслось в голове, — И уже на том свете». Конечно, было ясно, что не умер. Самая здравая мысль, которая пришла мне в голову: друзья подобрали в лесу и принесли обратно на свою дачу. Но, поразмыслив, эту версию я отбросил: с какой стати они пойдут прочёсывать лес до станции после такой скандальной сцены? Тогда второй вариант: это больница. Поселковая такая больница, ночь, тишина... Слава богу, давно не лежал в больницах. Но всё-таки я хорошо помнил, что там пахнет никак не цветами. Горелой кашей там пахнет, хлоркой и лекарствами. И вот тут мне стало страшно. Я ещё раз пощупал ворсистую стенку справа, потянулся влево — и наткнулся на такую же стенку. Стенки уходили вверх, насколько хватало руки. По всему выходило, что я лежу в гробу, обитом изнутри бархатом. А ещё вспомнился комикс, где мышка бродит по желудку удава — я нашёл его в интернете как раз вчера... Холодный страх забрался под куртку и разбежался толпами мурашек по всему телу. Я слышал, как громко стучит сердце в груди, в животе, и даже в ладонях. Но тут сверху раздался голос.

Голос был почти знакомый — такими голосами вещают дикторы в метро и теленовостях. Но интонации у голоса были совершенно неожиданные, а фразы, хоть и становились понятны, но звучали дико. Иногда голос делал паузы, словно прикидывая, как лучше сформулировать. Но больше всего меня удивило то, что произносил голос. А произносил он следующий текст:

«Уважаемый житель господин! Вы находитесь в салоне бортового корабля инопланетной цивилизации, вынужденной совершить вынужденную посадку на лесистый участок вашей планеты. При посадке вы случились наблюдателем аварии техники, вследствие этого имеете временный ожог своих электромагнитных воспринимающих органов. Сознавая всю нашу вину, наша цивилизация обитает на своей планете, не имея подобных электромагнитных органов и методов восстановления их. С согласия жителя господина мы предлагаем оживление, вживление, вращение, вращивание, сопряжение, симбиоз и подключение воспринимающего органа нашего обычного типа к вашему организму на всё время, необходимое для самостоятельного восстановления органа вашего типа, если оно умеет само регенерироваться. Для согласия произнесите «да». Для вопроса задайте его голосом медленно...»

Я обалдело помотал головой и вспомнил, что есть такая болезнь — белая горячка. Но почему-то происходящее казалось похожим на реальность. Может, так и должно быть при горячке?

— Какого ещё сопряжения-вращения? — осторожно спросил я.

Голос сверху откликнулся незамедлительно:

— Недопонимание речи образует провалы в понятиях. Имелось в виду слово — синоним оживления, вживления, вращения, вращивания, сопряжения, симбиоза и подключения. Необходимо смысловое понимание присоединения искусственного органа к натуральному телу.

— А, понял! Это, как его... — вдруг оказалось, что нужное слово я тоже забыл. Слово было длинное, мычащее, по смыслу напоминало медицинский пинцет, оно вертелось около языка совсем рядом, но вспомнить его не удавалось. — Блин!

— Не блин, — тут же откликнулся голос.

— Имплантация! — воскликнул я.

— Возможно, — сообщил голос. — Вращивание, подсоединение органа для осмотра мира.

— Глаза что ли? — догадался я. — У меня что? Ожог глаз? И надолго? Другие глаза предлагаете имплантировать? Это опасно?

— Слишком быстрые вопросы. Наша аппаратура не успевает с перешифровкой. Отвечаем на последний вопрос. Не опасно. Наша медицинская методика имеет неопасный принцип обратимости. С помощью нашей методики любое медицинское вмешательство может быть обращено обратно. Опасность отсутствует.

— А откуда вы? — спросил я.

— Извините нас, житель господин. Мы не имеем право контакта, наш долг сейчас есть заглаживание виновности нашей аппаратуры и восстановление здоровья вашего тела. Мы просим побыстрее ответить на вопрос о согласии: да.

— Да, — сказал я. И в тот же миг растворился в пространстве.

В лесу

Когда я пришёл в себя снова, оказалось, что я лежу спиной на земле. Сквозь тонкую куртку спину обиженно покалывали сломанные травинки. Вокруг, похоже, была все та же роща. Глаза совсем не болели. На животе что-то мешало, а ещё почему-то сильно чесался затылок. Воздух над головой светился фиолетовым светом, который излучали тысячи крохотных фиолетовых вспышек. Я сел, огляделся — и обалдел.

То, что было вокруг, лесом назвать язык не поворачивался. Хотя это, конечно, был лес. Тонкие туманные контуры синих деревьев со вспыхивающими тут и там багровыми ветками больше напоминали обложки дешёвых книжек или компьютерные игры. Лес светился бледно-синим и жил своей жизнью, постоянно переливаясь. Я увидел мышь — пылающий весёлым салатовым огнём зверек бежал между травинок, освещая всё вокруг себя. Это точно была обычная живая мышка! Но будто вымазанная светящимся фосфором. Мышка вдруг остановилась, встав на задние лапки. Тотчас её свет потух и превратился в неразличимое пятнышко. Пятнышко повертело головой, вспыхивая огоньками, и продолжило путь, вновь ярко разгоревшись. Потом мышка забежала за дерево. Дерево оказалось прозрачным! Мышка не исчезла — её салатовое пятнышко чуть потускнело, но все же было вполне различимо за стволом.

— Ого! — воскликнул я и тут же бросился на землю, закрыв лицо руками: желтая вспышка озарила лес, и мне почудилось, что это снова световой взрыв.

Но вспышка погасла, и больше ничего не произошло.

— Ого! — осторожно повторил я, выждав немного.

На этот раз я заметил источник света. Желтые лучи шли от меня.

— Ой, — сказал я громко.

И в такт звукам всё вокруг осветилось желтыми и синими огнями.

Я замер, затем хлопнул в ладоши. Между ладонями взорвался разноцветный огонь, осветив на миг поляну. А через секунду лес ответил тихим фиолетовым отблеском. Я хлопнул снова. И снова мне ответил лес.

— Эге-ге-гей!!! — заорал я, что было сил.

Красный свет заметался по лесу и потух. И эхо ответило «гей!», полыхнув далеким смутным заревом.

— Сам ты гей... — обиделся я.

Помотал головой и закрыл лицо ладонями. Ничего не изменилось. Я изо всей силы зажмурил глаза, и снова открыл. Глаза не видели. А то, что видело — это были совсем не глаза. И тут понял: видел мир живот. Живот и грудь. Я аккуратно ощупал себя. Попробовал почесать живот, но ощущения были резкие и неприятные — будто неосторожно ковыряешь в ухе спичкой. Или открываешь глаза, нырнув в море.

Позже, когда я всё это снова и снова прокручивал в памяти, меня удивляло лишь одно — почему я так спокойно отнесся к происходящему? И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, но думаю, что мне вкололи какое-то успокоительное или каким-то другим способом привели в порядок психику. Так или иначе, но я на удивление быстро адаптировался. Всё нормально: выпил, поругался с друзьями, попал ночью один в лес, потерял зрение, и теперь ориентируюсь по звуку. Точнее — вижу животом звук. Всё ясно. Удивительно слегка, но не более. Гораздо больше меня в тот момент волновал вопрос, как и куда теперь выбираться. Голова больше не кружилась, и хмеля в ней не осталось совсем — абсолютно трезвая голова. Холодный ночной воздух резал ноздри и забирался под куртку. По-любому надо было идти к людям.

Я привычно поднял руку к лицу и посмотрел на свои электронные часы. Рука уехала вверх и осталась тёмной. Я опустил её на уровень живота. Не видно. Тогда я открыл рот, вытянул губы трубочкой и протяжно завыл, стараясь осветить руку густым светом: «У-у-у-у-у-у-у-у...» В этом красном свете рука оказалась видна хорошо. Часы — тоже неплохо, а вот циферблат с цифрами оказались неразличимы абсолютно — ни в какую, как ни верти. И было понятно почему. В легких кончился воздух, я прекратил выть и закрыл рот.

А вдали уже разгорался новый огонь. Я увидел, что это поезд. Виден не очень отчетливо, но можно рассмотреть красные вагоны длинного товарняка. Вагоны и локомотив ярко светились, и в этом свете был насквозь виден лес и станция с домиком — все-таки до станции оказалось не так уж далеко. Товарняк кратко прогудел, озарив ярким багровым огнём всё вокруг, и я разглядел за станцией деревушку, домики, шоссе и даже легковую машину, хотя не понять было, стоит она посреди шоссе или едет. Тогда я быстро развернулся всем корпусом, пытаясь разглядеть в противоположной стороне поселок, где остались друзья, но ничего не увидел, а товарняк тем временем смолк. Я ещё постоял немного, всматриваясь вдаль, но поезд уехал, и навалилась темнота.

В принципе, теперь всё равно было куда идти. Кстати, вполне можно вернуться на дачу, улыбнуться и буднично сказать, не глядя на Аллу: «Пардон, братцы, был нетрезв, вспылил!» Свои люди, не первый год вместе... Да только не заблудиться бы. А то можно плутать здесь до рассвета.

В груди вдруг кольнуло, и я понял: рассвета не будет. Проснутся птицы, зашумят люди, заревут электрички, но солнце не взойдет, а небо останется все таким же непроницаемым и черным, как сейчас — без звезд и луны. Я пока решил об этом не думать. Повернулся в сторону станции — всё-таки там было чуть светлее, — открыл рот и завыл, как фонарем освещая себе путь. И двинулся вперед.

Когда кончалось дыхание, я останавливался, набирал в легкие воздух, и с воем снова шагал вперед. Когда умолк в очередной раз, далеко впереди вспыхнул ответный красный огонь, а вслед за этим до ушей долетел заливистый вой — это в ответ завыла собака. Хорошо, если собака. Хорошо, даже если волк, хотя откуда тут волки? Но мне вдруг представилась планета, наполненная прозрачными людьми, которые ходят и воют, освещая себе путь. По спине побежали мурашки, и тогда я начал петь. С песней идти оказалось куда лучше, чем с воем. Не то, чтоб светлее, а красочнее, разноцветнее.

— Широка-а-а-а-а... — тянул я, освещая путь оранжевым фонарем, — Страна моя родна-я-я-я-я-я... — переходил на бас, и деревья искрились в густых красных лучах, — Много в не-е-е-е-е-е-е-е-е-ей... — срывался на визг, освещая путь синим светом, — Лесов, полей и ре-е-е-е-е-е-е-ек...

Физика моя окончилась давно. В институте готовили программистов, и больше гоняли по математике. Как устроен свет, я помнил смутно. А вот писать программы по обработке звука мне доводилось. И я точно помнил, что высокий тон имеет большую частоту, а низкий — меньшую. Я снова остановился и провыл подряд все ноты, какие только мог вытянуть — от самых низких до самых высоких. Ну да, так и есть — звуки в точности соответствовали цветам радуги. Бас — красный, визг — фиолетовый.

Я прошёл ещё чуть-чуть и деревья расступились, передо мной была станция. Оказывается, она была почти рядом — как я потом убедился, звуковые расстояния всегда кажутся намного больше.

Попутка

На станции было чуть светлее, чем в лесу, но всё равно темновато. Лишь вдалеке — а может в нескольких шагах? — над одним из деревенских домов полыхало рубиновое зарево: очередная компания неразборчиво орала пьяные песни, словно бы на эту станцию все съезжались для того, чтобы разбрестись по окрестным поселкам и напиться. Станция и впрямь больше ни на что не годилась: абсолютно глухая, даже ларька с пивом и сигаретами нету. Абсолютно темная. Хотя... тут ведь должны гореть фонари? Я засвистел, оглядываясь. Фонарный столб действительно стоял. Поразмыслив, я понял, что он горит: вокруг роились крохотные фиолетовые вспышки — мошкара, мухи, бабочки. Я подошёл к домику кассы. Касса, конечно, была закрыта. Мне помнилось, что тут стоял щит с расписанием электричек. Щит действительно стоял, но прочесть его мне не удалось. Название станции, собранное на козырьке кассы из крупных рельефных букв, читалось достаточно хорошо, стоило задрать голову и немного посвистеть. Какой-то там седьмой километр, то ли двадцать седьмой, то ли сто седьмой, никогда не мог запомнить. А вот расписание на щите, забранном прозрачным пластиком, не читалось ни в какую. А поэтому у меня не было даже уверенности, что расписание на щите висит. Зато обнаружился интересный эффект: если пошуметь, домик станционной кассы просматривался насквозь. Внутри стоял стол с кассовым аппаратом, обшарпанное кресло, вешалка с накинутым ватником, а в углу — две коробки с бутылками. Бутылки были полными и, судя по характерной форме, это было шампанское. Я немного поразмышлял, откуда могло здесь взяться шампанское — то ли кассиры собирались что-то праздновать, то ли по случаю разворовали какой-нибудь проезжий грузовой вагон. Скорее всего второе. Я усмехнулся, подумав, что теперь могу стать превосходным сыщиком. Только вот сколько нынче платят сыщикам? Больше, чем программистам?

Становилось прохладно, делать было решительно нечего, и я направился к шоссе. Тихонько мурлыкая себе под нос, прошёл по улочке спящего поселка и вышел на шоссейку. Здесь было темно и пусто. Машин не было. Я уже решил вернуться на станцию, как вдали мелькнул багровый огонек. Огонек рос, приближался и розовел. Вскоре послышался шумок двигателя, и я увидел автомобиль.

Автомобиль выглядел странно. Он был прозрачным, и внутри его светилось всё. Ярко полыхал мотор, мелькая ослепительными поршнями, сияла выхлопная система, искрилась коробка передач, а в глубине восседал мужичок. В неровном искрящемся свете разглядеть его лицо было нелегко, черты казались размытыми, зато хорошо просматривался череп, позвоночник, кости ног и рук. Одежду я разглядеть не смог — что-то типа бесформенной хламиды.

Я вышел на дорогу и вытянул руку. И автомобиль начал тормозить! И остановился. Подойдя поближе, я заглянул в распахнутое окошко.

— Чего, обалдел, под машину бросаешься? — полыхнуло оттуда прямо в лицо.

— Командир! — крикнул я. — Мне бы до города бы!

— До города... — с сомнением произнес мужичок.

— Надо очень! Иначе пропаду совсем. Ты скажи, сколько денег хочешь...

Я вдруг сообразил, что понятия не имею, сколько у меня денег, и есть ли они вообще после валяний в лесу. Начал торопливо шарить по карманам, и, наконец, нашарил в кармане купюру, вытащил её, но понял, что не могу её даже увидеть. Бумажка и бумажка. Я показал её мужику:

— Пойдет?

Мужик брезгливо оглядел меня, ещё брезгливее — трепыхающуюся купюру, затем кивнул:

— Садись.

И мы поехали.

* * *

Впереди за лобовым стеклом царил мрак, дороги почти не было видно. Зато очень ярко светился мотор и вся кабина. Я попробовал откинуться на спинку и закрыть глаза, но с удивлением понял, что мой новый глаз закрыть невозможно. Я решил пока об этом не думать.

— А чего случилось-то? Чего так, на ночь глядя? — начал беседу водитель.

— Да... — отмахнулся я. — Жизнь такая...

— Пьяный что ли? — поинтересовался водитель, принюхиваясь.

— Есть маленько, — кивнул я.

— Так: в машине — не блевать! — предупредил водитель. — Если чего — скажи, я остановлю.

— Ну, я не настолько уж пьяный, — обиделся я.

— А кто тебя знает, — добродушно кивнул мужичок. — Вон какой бледный, всклокоченный, весь в листьях. Как по земле валялся.

— На последнюю электричку бежал через лес, — объяснил я. — Много падал.

Я думал, что разговор сейчас сам собой заглохнет, но мужику хотелось общения.

— Да разве ж ходят в такое время электрички? — удивился он.

— Угу... — буркнул я сквозь зубы.

— Это тебе, брат, засветло надо было выходить...

— Угу... — буркнул я.

— А чего такой хмурый? — спросил мужик, немного помолчав.

— День неудачный, — буркнул я.

— А чего — неудачный? — удивился мужик.

— Рассказать? — вдруг зло спросил я.

— Расскажи... — охотно кивнул мужик.

И тут меня прорвало. И я стал рассказывать. Не про ухо конечно, а про весь день — с самого утра.

— Слушай, мужик. Утром я вылил кофе на штаны. Опрокинул чашку, случайно локтем задел, ну и всё. А штаны светлые. А мне на работу ехать.

— Тоже мне, проблема... — цыкнул зубом мужичок.

— Да это только начало... — усмехнулся я. — Короче, пока я штаны застирывал и сушил...

— У тебя одни штаны что ли? — удивился мужичок.

— Последние, — кивнул я. — Вторые в стиральной машине лежат, я их уже три дня вынуть и развесить собирался. Есть конечно ещё рваные джинсы, но за них меня бы мигом с работы выгнали. Ой, черт, до сих пор ведь лежат в стиральной машине, сгнили уже небось... — я задумался.

— Ну, застирывал последние штаны... — напомнил мужичок.

— Ну да, застирывал. Время прошло много, и я решил ехать на работу через центр, чтоб побыстрее.

— У тебя машина? — покосился мужичок.

— Была, — кивнул я мрачно. — Ты слушай, слушай дальше. Еду я через центр, ломлюсь сквозь пробку, а тут влезает роскошная иномарка — красная, спортивная, вся сияет. Ну, едем, плетемся. Долго. И мне — поворачивать. И я включаю поворотник. А у меня — «Жигулёнок», только из ремонта, крыло ещё не покрашено. И я её, суку, — пропускаю. Понимаешь?

— Угу... — кивает мужичок задумчиво. — Да ты не горячись так, нам час ехать до города, успеем наговориться.

— Извини, — смутился я. — Понимаешь... Как тебя звать?

— Леонид... — степенно кивает мужичок.

— Понимаешь, Леонид... Можно, Лёня?

— Можно и Лёня...

— Понимаешь, Лёня, она — красная, новенькая, блестящая! Дорогая, сука, как автограф Рокфеллера! И я её — пропускаю! Мигаю на поворот, но — тороможу. А она мне — мигает, мол, проезжай давай, сворачивай куда надо, я, мол, не тороплюсь, я вообще-то тоже сейчас поверну... Я сначала не понял. Думал, может не мне мигает? Приостановился. А она совсем тормозит, и мне снова мигает настойчиво — проезжай, ппроезжай, поворачивай быстрей куда тебе приспичило! А впереди все уехали, и сзади мне гудят уже, чтоб не стоял. И тут до меня доходит: ей действительно приспичило зарыться в гущу со своей полосы, я ей — помеха справа, но она вежливая, сука, и меня пропускает. Ну, думаю, спасибо. Жму на газ, кручу руль... А она — красная, блестящая, и стекла у неё черные как рубероид на даче у негра, и мотор у неё такой спортивный, и столько там лошадей, сколько не наберётся и во всех конюшнях мира, вместе взятых. И она вдруг рвётся с места, и вот она уже передо мной! И я ничего не успеваю сделать, и въезжаю ей в бок! Да не просто въезжаю, а так, что у неё весь бок всмятку, и капот отлетает, и бампер на асфальт падает, и обе фары вываливаются как глаза на стебельках, и все дела...

— М-да... — говорит Лёня. — А сам как?

— Да сам нормально... Только крыло, то самое, что ремонтировал, и фара треснула...

— А она?

— А из неё вылазят два во-о-о-от таких кабана... И говорят: ты баран слепой что ли? Ты куда ж, урод, едешь, через полосу? А я говорю: да вы ж сами притормозили! Вы ж мне сами мигали: проезжай, проезжай, поворачиваю! Я ж помеха справа! А они так между собой переглядываются — кто тебе мигал? Кто поворачивал? Никто тебе не мигал! И чего делать теперь будем, помеха? Ментов вызывать или так, договоримся?

— Ментов вызывать! — говорит Лёня уверенно. — Страховку, свидетелей побольше, которые видели, что они тебе мигают...

— Ага, только у меня нету страховки.

— Как так?

— Да вот так вышло. Была, да только липовая, долго рассказывать. Короче, нет страховки. И свидетелей нету. Может, и нашлись бы добрые люди, если бы кто-нибудь видел, что они мне мигали. Так, похоже, никто и не видел... Ну, короче, вызвали ментов. А ментам дело ясное: я виноват, я нарушил, я вылез наперерез, я врубился в бок. У них ведь была красная, спортивная, ни царапины... А у меня — драный «Жигулёнок», и крыло это самое, не покрашенное, только из ремонта... И, стало быть, это я такой дебил, у которого по жизни привычка этим крылом прикладываться ко всему, что стоит или движется...

— А на самом деле что с крылом? — цыкнул зубом Лёня.

— На самом деле? На самом деле я машину ставил во дворе, утром выхожу — крыло всмятку. Какой-то урод приложился и уехал...

— Ну, и на сколько ты влетел? — поинтересовался Лёня.

— С крылом-то? Да ничего страшного.

— Нет, сейчас.

— Сейчас — да просто до фига, — сказал я честно. — Будет экспертиза — скажут точно. Но и так понятно, что полный финиш, потому что машина не серийная. Не знаю, что делать. Искать, у кого одалживать, и десять лет пахать.

— А кем работаешь? — спросил Лёня.

— Программистом, — отмахнулся я. — Так слушай дальше! С ментами разобрались, менты уехали. Кабаны свой капот подбирают, свой бампер в багажник кидают, и укатывают. А мой — не заводится! То ли мотор треснул, то ли тросик какой-нибудь, то ли шланг перебило... Не знаю. В общем, как я его буксировал с проспекта на веревке — это долгая история. Короче, звоню на работу, мол, такие дела, попал в аварию, пятница, сегодня никак не появлюсь, лады? А мне отвечают: ни фига, приезжай сейчас же, тут у начальника к тебе важный разговор. Хватаю такси, еду в офис, поднимаюсь наверх и жду два часа в коридоре, пока наша светлость Михаил Павлович изволит принять. А наша светлость мне заявляет: Александр...

— Ага, Саша, — кивает мужичок.

— Ой, сорри, не представился: Саша Тимченко. Так вот, начальник заявляет: Александр, с этого понедельника вы у нас ужо не работаете... Говорю: это с какой радости? А он: а вот так у нас усё поменялося... Я говорю: это конечно прекрасно, что у вас усё поменялося, как только я последний проект закончил, да только нельзя было меня предупредить заранее, что проект последний, и пора мне искать другую работу? А он руками разводит. Ладно, говорю, тогда ещё один наболевший вопрос: а что у нас по зарплате? А он говорит: не волнуйся, в бухгалтерии получишь за последний месяц. Я говорю: пардон, и это всё?! А он изумленно так: а что ты хотел? А я говорю: а что мне три месяца морочат голову какими-то грядущими выплатами, и отпуск у меня был такой, как у нормальных людей больничный бывает — четыре раза по неделе, причем зимой, причем за свой же счет! И, мало того, в последние месяцы забросали с ног до головы левыми делами! Которыми я вообще не должен заниматься! Меня на работу брали как программиста — по чему?

— Почему? — переспрашивает Лёня.

— По охранным системам как программиста! Так?

— Так? — удивляется Лёня.

— Так! — киваю я. — Но тогда вопрос: с какой радости на меня повесили настраивать компьютеры секретаршам, если что случается? А у них каждый день случается. Мало того — ещё и интернет-сайт фирме делать! Это нормально? Скажи, Лёня? Разве меня брали на работу сайты делать? Может мне вам ещё полы в офисе мыть? Берите себе дизайнера на отдельную ставку! Так нет же, я три месяца вам пахал от зари до зари по проекту, кроме того сайт делал, и секретаршам всё настроил, а всё потому, что мне сказали: это очень-очень нужно, и больше некому. И намекнули, что за все сверхурочные выплатят в конце сезона двойной оклад! И вот конец сезона, и чего? Где сверхурочные? Где отпуск?

— А он?

— А он отвечает: не знаю, кто там шо намекал, но ежели положены сверхурочные — это усё решает бухгалтерия, приходи после выходных за деньгами, скока есть по ведомости — усё получишь, нам чужого не надыть. И руками разводит.

— Да... — говорит Лёня.

— Это ещё не все! Это пятница, вечер. У меня — первые выходные за три месяца. У друга моего лучшего, Кольки, юбилей на даче. Шашлыки, шампанское, фейерверки — всё как у людей. Учились вместе, каждый год собираемся, традиция. И вот мы едем вдвоем с Аллой.

— Жена?

— Подруга. Любимая. Была. Встречались целый год, только последнее время почти не виделись, потому что эти суки...

— Завалили работой без выходных, — кивнул Лёня.

— Ну да. Короче, едем на электричке. Потому что машины нет. В электричке начинаем ругаться. Алла мне начинает: ты меня не любишь, тебе на меня наплевать, я для тебя пустое место... Ну, всё как полагается, сам знаешь, Лёня, эти истерики женские... А у меня неудачный день. Короче, приезжаем. Поздно. Все — весёлые, шашлык давно съели, и за водкой уже два раза ездили. Наливают штрафную. А потом ещё штрафную. И ещё. И пока я общаюсь с друзьями, которых сто лет не видел, пока пытаюсь выяснить, кто бы мне мог денег одолжить на годик-другой, пока рюмку за встречу, рюмку за юбиляра, рюмку за разбитую машину, рюмку, чтоб найти хорошую работу, рюмку за компанию, снова рюмку за Кольку... В общем, Алла куда-то — шмыг. И в какой-то момент я уже смотрю — они уже там с Барановым шу-шу-шу, да хи-хи-хи, и она у него на коленях сидит, а он её лапищей своей по животу гладит!

— И?

— А что, этого мало?

— Дело молодое, — философски замечает Лёня. — Кому мало, кому много. От ситуации зависит, от отношений. Ну и ты чего сделал?

— А ты бы чего сделал?

— Я... — он задумчиво смотрит на дорогу, — налил бы ей бокал шампанского, увёл бы в сад на луну смотреть, обнял, поговорил...

— М-да... — говорю я. — Не знаю. Короче, я точно не помню, что я им сказал... Но сказал им всем, что про них думаю. И про неё, и про козла этого Баранова, и про Кольку, кажется, тоже. Хлопнул дверью и ушёл на последнюю электричку...

— Ну-у-у... — укоризненно протянул Лёня. — Не мальчик ведь уже, дверями хлопать из-за бабы. Годиков-то сколько?

— Двадцать восемь... — Мне вдруг действительно стало очень стыдно.

Лёня помолчал, задумчиво цыкая зубом — от этого из его рта вылетали короткие фиолетовые вспышки.

— И всё? Все неприятности? — спросил он, наконец.

— Ну... — Я вдруг замялся: то, что произошло со мной в лесу, вдруг показалось далеким и непонятным. — Ну, ещё у меня какой-то глюк в лесу был по пьяни. Не помню уж, что там случилось... Но вижу я теперь... глазами... плоховато, скажем так.

— Эй! — насторожился Лёня, ударил по тормозам и внимательно на меня посмотрел. — Водка-то не паленая была? А то знаем мы эти «вижу плоховато»... Ты как? В глазах темнеет? Тогда срочно выпить бутылку нормальной водки и в больницу!

Я покачал головой и усмехнулся.

— Не, Лёня, не боись, совсем не темнеет у меня в глазах...

— Двоится? — догадался Лёня, снова разгоняясь.

— Типа того, — кивнул я. — А водка была нормальная. Отличная была водка, вкусная! А всё остальное — от нервов. День такой.

— Ну, смотри... — кивнул Лёня, помолчал и вдруг спросил: — А скажи-ка мне, милый друг, честно: деньги у тебя есть, со мной расплатиться? Кроме того червонца, что ты мне с умным лицом показывал?

— Не боись, Лёня, должны быть! — Я попытался засунуть руку в карман, но сидя это делать было неудобно. — Если в лесу не потерял... — Я повернулся: Лёня напряженно глядел на меня. — В случае чего, ко мне домой поднимемся, там точно есть... — Я, наконец, нашарил в кармане горсть бумажек и вытащил их. — Вот, Лёнь, сам я плохо вижу, глянь своими глазами, ничего тут не подойдет?

Лёня отвернулся и начал задумчиво глядеть на дорогу.

— Э! — позвал я. — Лёня! Ты скажи, сколько с меня?

— Да нисколько, — кивнул Лёня. — Я просто так спросил, проверить — может, ты тут врёшь мне всё, чтобы потом сказать, что платить нечем. Теперь вижу — не врёшь. Так что спрячь свои бумажки, они тебе ещё пригодятся.

— Но...

— Прячь, прячь. Что я тебе, такси что ли? Шашечки у меня на борту нарисованы?

— Спасибо... — сказал я растроганно. — Шашечки — не знаю. Если и были, то не разглядел когда садился. Со зрением у меня...

— Со зрением... Ты когда-нибудь видел шестисотый «Мерседес» с шашечками?

Я открыл рот и попытался повернуться, чтобы осмотреться, но видел только светящиеся контуры кабины, разноцветные пятна приборной доски и ослепительно сияющий прямо передо мной двигатель.

— Я вот про что думаю, — сказал, наконец, Лёня. — Ты охранные системы только программируешь или устанавливать тоже умеешь?

— А чего там уметь, устанавливать-то? — обиделся я. — Датчики приклеить и провода кинуть — это любой сумеет, кто в руке дрель держал.

— Это хорошо. Может, найдем тебе работу, — кивнул Лёня.

— Не, спасибо... — я помотал головой. — Я не по бытовой сигнализации, я по промышленной. Это когда сразу на всё здание — и пожарка, и охранка, и пропуска магнитные. А то и сканеры, чтоб по отпечатку пальцев пускать сотрудников.

— А по сетчатке глаза? — спросил Лёня.

— Не вопрос, — оживился я. — Дело модное, сканировать сетчатку. Врать не буду, сам с такими системами не работал, литературу изучал много и представление имею. Будет оборудование — подниму систему без проблем. Только оно дорогое, оборудование, как хрен знает что.

— Ну почему? — возразил Лёня. — «Мисканки» китайские сейчас подешевели очень.

— Игрушки для подростков!!! — заорал я. — Ты в курсе, что у них ложных срабатываний семь процентов?! Они в упор не годятся для охранных систем и никто их не сертифицировал! В серьёзное заведение их только идиот поставит! А если для крутизны и понтов ставить — то только вместе с отпечаточником. Это и надежнее и понтовее — и глаз приложи, и палец, и все лохи писают кипятком от восторга. Поэтому у нас в офисе такая штука стоит чисто для понтов, даже не подключённая. Но тот, кто в этом хоть чуть разбирается, презирать будет.

— Угу, — кивнул Лёня. — И бог с ними. А про нашу «Окулу» что скажешь?

— «Окула» наша... — Я поморщился. — Делали её вояки какие-то, Тульские или Тверские, и этим всё сказано.

— Что сказано?

— А всё и сказано. Надежность там, конечно, военная, этого не отнять. А остальное? Штатная база сотрудников так криво написана, как только вояки могут написать. Сам не видел, но люди в форумах очень ругали.

— А ты бы лучше написал? — саркастически спросил Лёня.

— И лучше, и надежнее, и красивее — чтоб всё сияло, и не стыдно было показать на Западе.

— Ой ли?

— Да не ой!!! — разозлился я. — А гран-при Кёльнского международного салона за прошлый год! Он мне тут после этого будет «ой ли» говорить...

— Так... — покосился Лёня с недоверчивым любопытством. — Ладно, а ещё есть претензии к «Окуле»?

— Одна, — усмехнулся я. — Но — фатальная. Как она сетчатку сканирует? Какая там мощность лазера?

— По документам — нормальная...

— По документам нормальная? — подпрыгнул я, — А где эти нормы? Откуда взяты? И кто-нибудь её измерял реально, мощность, нормальная она или нет? Никто! А ты её сам видел в работе, скажи? А я видел, как она жарит до синих зайчиков в глазах! Это нормальная мощность, да? Вот пускай её вояки и ставят на двери своих землянок на случай войны! А в мирном офисе, если тебе глаза своих сотрудников хоть немного жалко... Короче, Лёнька, мой тебе совет: ставь обычные индукционные карты, а сканеры пальцев и сетчатки — это дешёвые понты по дорогой цене. Забудь про них.

— Не смогу забыть, — покачал головой Лёня.

— Тогда не гоняйся за дешевизной — засунь «Окулу» в задницу и поставь японскую «Джи»!

— Уж прямо в задницу... — обиженно пробормотал Лёня.

— В задницу, в задницу! — уверенно кивнул я. — По крайней мере, пока они мощность лазера втрое не придавят.

— А уже придавили... — задумчиво произнес Лёня.

— Кто? — не понял я, и только сейчас спохватился: — Послушай, а откуда ты... Вы...

— Ладно, вояка... — улыбнулся Лёня. — Считай, что у тебя сегодня очень удачный день. И работу ты нашёл новую и очень хорошую. У меня специалисты твоего уровня не ездят на «Жигулях».

Лёня полез в карман и протянул мне визитку. Но прочесть её сейчас я, конечно же, не смог.

Дома

Проснулся я от воплей кота. Кастрированный кот по кличке Гейтс обиженно ходил вокруг дивана и орал. Я вспомнил, что забыл его покормить. То, что окружало меня, конечно было моей квартиркой. Только мебель вся просвечивала, слегка просвечивали и стены, и вообще всё переливалось радужными пятнами.

Было муторно, дико хотелось пить, и от боли раскалывалась голова. Всё, что было вчера, казалось сном — и увольнение, и разбитая машина, и дача, и скандал там. По какому поводу скандал? Ах, да, Алла сидела у Баранова на коленях, когда у камина играли на гитаре. Ещё был лес, и там... Стоп, об этом лучше вообще не надо. А ещё меня, кажется, подвозил какой-то Лёня, а я ему жаловался на жизнь, и грузил терминами по работе. А он меня довез до самого дома, денег не взял, а пообещал хорошую работу. Или это всё бред?

Потолок тоже немного просвечивал, но сквозь его багровую пелену трудно было разглядеть, что в квартире наверху. Гейтс ходил вокруг дивана и орал, полыхая синим светом. Нет, не бред.

Я откинул одеяло, и Гейтс тут же прыгнул ко мне на живот. Вообще-то он так делал часто, но тут ощущение было такое, словно мне в глаз с размаху влетела муха. Я дико заорал, и Гейтс шарахнулся в сторону, от испуга слегка полосонув по животу когтями. Больно было так, что из настоящих глаз полились слезы. Я очень осторожно ощупал живот. Живот был как живот, и грудь — как грудь. Только ощущения такие, словно я ощупываю свои зрачки.

Наконец я встал, добрался до ванной и напился воды. Посмотрел на себя в зеркало — но зеркала не увидел. Ничего не увидел, кроме урчащих в толще стены труб. Я выключил воду, и в ванной стало сумрачно. Темноту освещал в основном Гейтс, который орал с той стороны под дверью. Пришлось насыпать ему корма и вернуться в ванную.

Я принял душ, затем ощупал лицо — чувствовалась щетина, и я решил побриться. Бриться пришлось на ощупь, одноразовая бритва оказалась совсем тупой, а запасной не было. Тем не менее, после всего этого я почувствовал себя значительно лучше. Вышел на кухню и внимательно осмотрелся. Окна в кухне больше не было. По крайней мере, для меня его не существовало — фирменный стеклопакет пропускал с улицы звуков не больше, чем стены вокруг. Хозяйка квартиры, помнится, пыталась брать с меня лишнюю плату из-за этих стеклопакетов, а я отвечал, что без стеклопакетов здесь вообще нельзя было бы жить от шума машин, недаром же стеклопакеты в этом доме у всех. Как мне потом сообщили домовые сплетники-доброжелатели, я был абсолютно прав — когда здесь пробивали автостраду, то, после серии скандалов и одной обличительной телепередачи, стеклопакеты всему дому поставили бесплатно.

Теперь, когда я распахнул окно настежь, оттуда, с автострады, полился яркий, почти дневной свет, только красный. И в кухне сразу стало светлее.

Гейтс сыто мяукнул и потерся о мои ноги, прося добавки. Я насыпал ещё корма. Гейтс погрузил морду в блюдце и начал так ярко хрустеть и чавкать, что мне самому жутко захотелось есть. А лучше — выпить пива. Холодного...

Я повернулся к холодильнику. Его можно было не открывать — мотор холодильника урчал, и в его ярком свете просматривалось всё, что там лежит. А лежало там немного. Кусок сыра, буханка хлеба, три яйца, причем одно из них внутри мутное — как бы не тухлое... Впрочем, нет, это ж я когда-то сварил яйцо вкрутую, но поставил в холодильник, потому что не успевал позавтракать. Вот только было это пару месяцев назад... Может и тухлое. Далее. В морозилке — курица, тоже чёрт знает какой месяц она там. А вот это... О, да это же как раз бутылка пива! Даже не бутылка, а здоровенный пластиковый баллон, полный прекрасного пива. Баллон стоял в нише на дверце, куда я обычно ставлю бутылки.

Я распахнул холодильник, жадно протянул руку, но пальцы жирно заскользили по гофрированному пластику, и я понял: подсолнечное масло. Конечно, откуда тут пиво, если я собирался на всё выходные уехать на дачу... Интересно, который час? Я подошёл к окну. Небо было страшным и черным. А вот автострада светилась — по ней в два потока бежали редкие огни, сильно напоминая фотографии ночных улиц, снятые с долгой выдержкой, когда всюду лишь полосы от фар. Пожалуй, даже слишком редкие — мне помнилось, что машины здесь идут плотным потоком. Наверно отсюда, с предпоследнего этажа, видны не все машины, а только самые громкие? Я прищурился, пытаясь разглядеть корпуса машин, но картинка не изменилась, и я понял, что прищуриваю совсем не то, что у меня видит. Прищурить живот и грудь, естественно, не получилось. Интересно, как звуковой глаз вообще наводится на резкость? Есть ли у него объектив с линзой взамен хрусталика? Я ощупал живот — ничего похожего на объектив. Кожа как кожа. Хотя, ведь оптические линзы тоже бывают плоскими, я как-то видел увеличительное стекло в виде шершавой пластинки размером с визитную карточку...

Я взял мобильник, чтобы на ощупь позвонить в службу точного времени, но это мне не удалось. Мобильник никак не реагировал на мои беспорядочные нажатия кнопок, пока я не догадался, что он попросту разрядился. Пришлось нащупать зарядку и включить его заряжаться. После этого мне удалось дозвониться в службу времени, и спокойный робот объяснил мне, что точное время — три часа, одиннадцать минут. Сначала я почему-то решил, что это три часа дня. Потом стало понятно, почему машин на автостраде так мало. Когда же я попал домой и сколько же я спал? Пару часов? Или сутки? В принципе, я так в последнее время уставал, что мог проспать сколько угодно... Жаль, не существует такой службы, которая бы говорила дату и день недели.

Я включил старенький хозяйский телевизор, и тут же вся комната осветилась ровным фиолетовым светом, будто в дансинге. В этом свете все предметы приобрели такую четкость, что я понял, насколько же плохо видел до сих пор! Это было удивительно, потому что звука никакого не было. В следующую секунду телевизор заныл на одной ноте — яркой и синенькой. Было ясно, что вещание канала окончено, а на экране, видимо, красуется настроечная таблица. Разумеется, никакой таблицы я не видел. Не видел я и экрана, а вот все внутренности телевизора были видны до мельчайшего проводка в ярком ультрафиолете, который бил из массивной катушки. Я выключил звук, и наступила тишина с едва заметным шипением, которое бывает, когда работает компьютер или телевизор — ультразвук, который не слышен уху. Но зато свет ультразвука был бесподобным! Я посмотрел на свои руки — пальцы выглядели четко, внутри просматривались кости в самых мелких деталях. В это время мобильник пискнул — пришло сообщение. Я поднес его к телевизору — на мобильнике видна была каждая кнопочка и ярко просвечивала электроника внутри, но вот экранчик оставался пустым.

Я отложил мобильник и сел у телевизора, потому что мелькнула мысль осмотреть свой живот. Недоуменно покрутив туловищем, я быстро сообразил, что осмотреть живот своим животом никак не удастся. Зато, когда я лег на спину и поднял ноги, мне удалось осмотреть насквозь свои коленки, ноги и ступни. Неприятное, надо сказать зрелище, ещё хуже, чем руки. Особенно мне не понравилась полоска на кости левой лодыжки. Я сразу вспомнил, что в детстве ломал эту ногу, упав с лыж. Но мне казалось, что всё давно должно было срастись. Ан нет, на тебе — полоска...

Пива хотелось нестерпимо. Я решил одеться и сходить к ларьку в соседнем дворе, кажется он круглосуточный. Порывшись в карманах штанов, вытащил горсть бумажек. Даже в ультрафиолете телевизора мне не удалось различить их. Было впечатление, будто у меня в руках прозрачные куски полиэтилена. На ощупь практически одинаковые, причем мятые. Семь штук. По размеру — вроде бы одинаковые, не разберёшь. А может, одна чуть поменьше, а вот эта — чуть подлиннее остальных. Я решил почему-то, что это сто долларов, хотя не помнил, длиннее они, чем рубли или нет. Вроде бы, рубли короткие. С другой стороны, поговорка «в погоне за длинным рублем» тоже наверно не на пустом месте возникла? А Лёня с меня взял какие-то деньги в итоге или нет? Как мы попрощались, как я поднялся в квартиру и лег спать — этого я не помнил абсолютно.

Я продолжал задумчиво ощупывать длинную купюру, как вдруг она под моими пальцами распахнулась и оказалась листком бумаги — тем самым, на котором я вчера второпях записывал Колькины указания, что привезти и расписание электричек. Ладно, решил я, в ларьке разберутся. Авось, не обманут. А обманут — так много не украдут, всё равно у меня не может быть больших денег в свете последних событий. Ремонт крыла на прошлой неделе, квартплата, эвакуация с проспекта... Господи, да где ж я возьму столько денег, чтобы оплатить ремонт этой красной суки? Настроение испортилось окончательно. Пиво казалось необходимым.

Я накинул куртку и спустился вниз. Уж не знаю, как я вчера ехал в лифте, но сегодня это оказалось тяжелым испытанием. Лифт гремел, светился, но сам был прозрачным. Его полозья и колесики скрипели противным зеленым скрипом, освещая шахту, которая ползла вокруг. Я и не представлял себе раньше, какая мерзкая шахта изнутри, где мы её никогда не видим — кривые плиты в торчащих соплях бетонных швов, лохматые кабели и железные рамы.

На улице было свежо и прохладно, только темно. Сверху давило черное бездонное небо, машин было совсем мало, и светили они плохо. Петь на все дворы я не решился, а просто тихо насвистывал себе под нос, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте.

* * *

Когда я дошёл до киоска, он оказался темным и безжизненным. Я понял, что он заперт, и хотел было уйти, но мне стало интересно посмотреть, смогу ли я разглядеть в нем что-нибудь. Я посвистел и действительно увидел в витрине полочки, а на них — вереницы пакетов и бутылок. Я посвистел громче, приблизившись вплотную, но тут киоск засветился и заспанный женский голос заполыхал изнутри:

— Собаке своей свистеть будешь! Написано же для вас русским языком: «стучите, открыто!»

— Извините, — смутился я. — Разбудил?

— Да! — с вызовом ответил киоск. — Разбудил! Я вас слушаю!

— Мне, пожалуйста, пивка холодненького бутылочку... Нет, две!

— Какого? — раздраженно спросил киоск.

— А какое есть?

— Всё, что есть, — на витрине перед вами!!! — рявкнуло так, что я разглядел в киоске всё, кроме, разве что, этикеток на бутылках.

Я кашлянул и сказал твердо:

— Извините, девушка, но я — слепой. Точнее — очень слабовидящий.

— Ох, простите меня... — ответил киоск, озадаченно помолчав.

Контакт наладился. Мне выбрали и выдали пива, аккуратно выбрали одну бумажку среди протянутых в окно и тщательно отсчитали сдачу.

— Не потеряйте, у вас визитка выпала! — мне протянули пленочный квадратик.

— Ох, девушка, а будьте так добры, прочтите, что там написано?

— Сейчас... Тут по-английски...

— А на обороте?

— А, какой-то Леонид Юрьевич...

— А телефон?

— Есть телефон...

Она продиктовала цифры, а я постарался их запомнить, хотя память на цифры у меня хуже некуда.

— А никакой должности там нет? — спросил я.

— Должности нет. Есть рисунок в углу: глаз и надпись ЗАО «Окула».

— Ага, спасибо! Это очень хорошо, что должности нет. Значит, серьезный человек.

— Серьезный человек без должности не бывает, — рассудительно откликнулась продавщица. — А это какой-то неграмотный и безработный: «акула» через «о» пишет...

— Хм... — кашлянул я.

— Вы, конечно, извините, если что, — сказала продавщица. — Но такое у меня мнение. А от мнения никуда не деться.

— Окула — от латинского «глаз», — заметил я, аккуратно пряча визитку. — А можно последнюю просьбу? Прочтите, что у меня за сообщение в мобильнике пришло? Сумеете?

Я протянул мобильник в окошко и объяснил, как листать. Продавщица внимательно уставилась на мобильник и надолго замерла.

— Я всё поняла, — наконец выговорила она странным голосом. — Ты просто хам и подлец!

Сердце стукнуло в груди и покатилось куда-то в ботинки.

— Что там?! — заорал я. — Что там написано такое?! Прочтите мне!

— Так я же и читаю! — удивленно откликнулась продавщица. — Я всё поняла тире ты просто хам и подлец точка. Тут и ещё есть, читать?

— Читать!

— Сашенька где ты что с тобой вопросительный восклицательный знак здесь все очень волнуются. Куда ты делся не можем дозвониться. У тебя неудачный день, а сейчас ты совсем невменяем. Очень тебя люблю.

— А ещё есть? — хрипло пробормотал я.

— Всё. Только эти два от какой-то Аллы.

— А какое раньше, какое позже? — быстро спросил я.

Продавщица долго вертела мобильник, и даже перевернула его один раз вверх ногами.

— Что-то не пойму... — она вернула мне аппарат и, глянув на мое лицо, участливо добавила: — Да не расстраивайтесь вы так из-за этой дуры!

— Она не дура, — буркнул я, пряча мобильник.

— Дурища полная, безмозглая! — уверенно отчеканила продавщица, — Уж поверьте мне, умному человеку. Это ж надо было додуматься: слепому человеку сообщения писать таким мелким шрифтом!

* * *

Отойдя от киоска, я первым делом решил позвонить Алле, но колебался — нормально ли это, звонить в четыре ночи? Наконец, решился, вынул мобильник, и тут сообразил, что не помню её номера. А с чего бы мне его помнить, если никогда не приходилось набирать руками? Находил в записной книжке телефона «Алла» и звонил. А вот как находил? Смогу повторить вслепую? Вряд ли. Нажимал «а», а потом долго листал вниз до «Аллы». Долго — потому что на букву «а» шли всякие Антоны, Александры, Алексы в большом количестве. Алла, помнится, располагалась после некого Алкоголика из нашего лыжного клуба, прозванного так за то, что был принципиально непьющим. Сразу после Аллы, помнится, стояли Альтшифтер и Галкин — друзья по институту, с которыми мы не созванивались уже лет сто, а не встречались и того больше. Откуда, кстати, Галкин на букву «а»? Ах, ну да, Аркадий Галкин. А вот я у них всегда был записан на «ш», потому что Шуршик... Я помотал головой и отхлебнул ещё пива. Может вернуться в киоск и попросить продавщицу найти в записной книжке Аллу? Нет, лучше подождать до утра...

Так я размышлял, попивая пива и посвистывая, чтобы видеть дорогу. Спешить было некуда, и шёл я медленно, иногда надолго останавливаясь. Думал я сначала про Аллу. Про то, что я её люблю. Действительно люблю. И что с того, что мы не живем в одной квартире? Да, я живу у себя, она с родителями, мы встречаемся. Да, я боюсь жить вместе, боюсь, что быт всё испортит. И она, вроде бы, тоже такого желания не выражала пока. Но мы же любим друг друга? Любили, по крайней мере... Какая же я сволочь, что так нахамил ей на даче. Скорее всего, она больше со мной общаться не станет, и правильно сделает. Я вздохнул и начал думать про дачу, про лес, и про то, что же со мной произошло. Об этом думалось с большим трудом, мысль постоянно соскальзывала, словно что-то мешало думать...

Это потом, спустя много времени, я удивлялся: выходит, встретил инопланетян, которые подарили новое зрение. Казалось бы, бежать надо со всех ног к врачам, затем к контактёрам, в Академию наук, во все телепередачи... Но — нет. Принял как должное, освоился, а вот бежать рассказывать... Не то, чтобы мне запретили рассказывать. Но — не хотелось. А меньше всего хотелось думать о самих инопланетянах — кто это, откуда... Забегая вперед, скажу, что я о них и не думал, и ни одному человеку о них не обмолвился. Отмалчивался, мол, не помню, что со мной произошло в лесу. Как я теперь уже понимаю, видимо, они мне сделали на этот счет какое-то внушение — ничем другим объяснить своё тогдашнее поведение я не могу.

В общем, шёл я медленно, с остановочками, попивал пиво и думал об Алле, о том, как мне жить дальше, о том, удастся ли мне оплатить ремонт этой иномарки, и что со мной может быть, если мне это не удастся... Сейчас за такие долги всё ещё убивают или хотя бы в тюрьму? Потом я вспомнил, как удачно познакомился с мужичком из «Окулы», и, наверно, он действительно меня может взять на хорошую работу. Потому что я просто слишком мягкий и робкий, особенно когда не надо, и Алла мне об этом всё время твердит, и поставить я себя не умею перед начальством. А ведь это смешно, чтобы программист охранных систем, с моим-то восьмилетним опытом работы и моими знаниями, зарабатывал копейки, которых и хватает-то на оплату квартиры, да куцый зимний отпуск на горных лыжах... А у этого Лёни — как его фамилия? — напишу я красивую оболочку под базу зрачков, да такую, чтоб всё летало и кружилось, и пело, как для Кёльнского салона... Вот только забрать бы с работы свои исходники... Я начал вспоминать, сколько всего у меня осталось на рабочем компе — и программы, и вся почта, и вообще... Музыки прекрасной сорок гигабайт, из интернета накачанной, фильмы...

И тут меня вдруг пронзила мысль, и мысль эта была страшной: какая к черту работа, я ведь больше никогда не смогу сесть за компьютер! И ходить в кино! И смотреть телевизор! И даже книги читать не смогу! Только эти, которые для слепых, азбукой Брайля...

Я понял, что мой неудачный день не кончился, а продолжается с новой силой. Остановившись, я вылил в горло остатки пива и горестно сел на тротуар, обхватив голову руками. Всё было кончено. В этом зрячем мире нет места слепому инвалиду.

Не помню, сколько я так просидел, сгорбившись, но вдруг почувствовал, что меня грубо потрясли за плечо.

— Эй, пьянь...

В согнутом положении я не видел ничего, кроме куска асфальта и чьих-то военных ботинок. Я дернулся и хотел было привстать и распрямиться, чтобы посмотреть, кто это, но привстать мне не дали — грубо положили ладонь на макушку, чтоб я не поднял головы. Будто я головой собирался осматриваться. Я услышал хамский голос:

— Сидеть, сказал! А ну, спать, кому говорят!

В карман моей куртки залезла чья-то рука, и начала там уверенно шарить. Сердце ёкнуло и ушло в пятки. Так всегда бывает у простого городского жителя, который живёт себе, покупает пиво, платит штраф милиционеру и смотрит фильмы про героев. Но вдруг проваливается из своего удобного и привычного мира — в мир звериный. Туда, где всё решают клыки, а ты — обычная овечка, и, надо признаться, довольно трусливая, а вовсе не герой блокбастера. И первая моя мысль была чисто американская: не двигаться, это ограбление! Ограбление — это такая же бытовая игра, как покупка пива или выплата штрафа, здесь нету роли постыдной или геройской, а надо отбросить глупые комплексы и предоставить каждому делать своё дело. Пусть грабители сделают своё дело и уйдут с добычей. А потом жертва сделает своё дело — пожалуется в милицию. А если будут телесные повреждения — то ещё ко врачу. И врач сделает своё дело, и милиция сделает своё дело. Такова жизнь, и бог с ними, с небольшими карманными деньгами.

Рука всё шарила в кармане куртки, где ничего не лежало, кроме носового платка, и я понял, что сейчас эта рука обшарит и карманы штанов, и тогда я останусь без мобильника, где номер Аллы, а ещё без визитки, где номер этого дядьки из «Окулы»... И мысль американская сменилась мыслью русской. Мысль рвалась из глубины души, и выразить её можно было только многоэтажным матом, на каждом из этажей которого противника размазывало в муку любой ценой, хоть ценой собственной жизни, а выражение «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» даже близко не могло проиллюстрировать всю глубину и силу того, что рвалось и душило.

С яростным рёвом я вырвался и пнул ботинок стоящего спереди. Рванулся снова, чувствуя, как трещит куртка, и ударил кулаком наотмашь, назад, успев на миг почувствовать костяшками живую кожу сального лица.

— Э, он не пьяный! — раздался удивленный крик.

И в ответ хриплый приговор:

— Гаси его...

Я распрямился и вскочил на ноги, освещая всё вокруг яростным воем. И то, что я увидел, было очень и очень плохо: прямо передо мной стояли трое парней самой мерзкой внешности. Хотя не могу поручиться, что удалось хорошо рассмотреть их внешность. Внутри они тоже были неприятными. Неприятно выглядели их грудные клетки и желудки — пустые и сморщенные, с булькающей жидкостью. Потом, когда я научился рассматривать людей, я узнал, что так выглядит желудок человека, выпившего натощак пива или портвейна. Но меньше всего мне понравилось, что у двоих под одеждой висели хороших размеров ножи, у одного за пазухой — две странного вида палки. Откуда-то сзади, совсем рядом, полыхнуло отблеском, я не разобрал — то ли шорох, то ли вскрик, но я понял, что сзади тоже кто-то есть, а времени нет.

Я махнул кулаком назад, а ногой двинул ближайшему в пах, но в пах не попал, а попал в живот, где раздувался мочевой пузырь. Резко отпрыгнул назад, и теперь увидел четвертого — в руке его был кастет.

— Гаси... — снова, согнувшись, прохрипел тот, кому я попал в живот.

Двое как по команде засунули руки за отвороты курток. А я вспомнил, что очень плохо бегаю. Да и куда бежать? Спящие темные дворы, впереди за домами грохочет проспект, там машины, фонари, возможно, люди. А эти трое словно бы нарочно стоят так, чтобы загородить мне путь к проспекту. А за моей спиной... Что же там? Я напряг память. Какой-то мусор: помойки, кусты, гаражи, старая трансформаторная будка, много деревьев, кажется, футбольное поле... или стройка? Гигантские катушки от кабеля и обломки бетонных плит там точно валялись. И если мне случалось оставлять машину на стоянке, то домой я шёл не напрямик через заброшенную стройку, а светлыми дворами, потому что там всегда было темно и неуютно. Ни одного фонаря и, конечно же, ни одного человека, который мог бы прийти на помощь. Пока я обо всем этом думал, совсем упустил из виду четвертого, стоявшего сбоку — видно, он замер и погрузился во тьму. Заметил я только какое-то движение, и мне в лицо рявкнуло — оглушительно, возмущенно и угрожающе. Что именно он сказал, я не понял. Впечатление было такое, будто ослепили ярким фонарем, а затем мир взорвался.

Больно было ужасно, как будто кулаком засадили в глаз. Только потом я понял, что он просто пихнул меня с размаху кулаком в живот. И даже не очень сильно, потому что я не упал.

Но в следующий миг я пришёл в себя, в крови вспыхнул адреналин, и я ударил кулаком в размытый контур, целясь в висок. По-моему, толком не попал, но он отшатнулся. И тогда я повернулся и бросился в темноту. За спиной раздался разъяренный вой нескольких глоток, и это было очень кстати, потому что с ним я хорошо видел, куда бегу.

Пока я добежал до кустов, меня чуть не настигли, но как только замелькали кусты, а под ногами затрещало битое стекло и обломки кирпича, преследователи отстали. Судя по звукам, один даже споткнулся и грохнулся на землю шумно и матерно.

Легкие обжигало и в груди кололо — я пожалел, что давно не занимался физкультурой. Мои преследователи, матерясь, шумно продирались сквозь кусты. И делали они это так неуверенно, так широко расставляя руки, что я понял — они здесь ничего не видят. От удара в глазах ещё плыли круги, я прижал ладонь к животу и немного подержал. Боль чуть утихла. Подонки шумно вылезали из кустов, и пора было бежать дальше. Или... не бежать?

Я тоненько посвистел, рассматривая землю вокруг, и понял, что нашёл именно то, что нужно. Нагнулся, потянул рукой — точно. В руку мне лег грязный обрезок металлического прута — тяжелый и длинный как монтировка. А в душу — лютая злоба за всех обворованных пьяных и случайных прохожих темных улиц. Подонки остановились и неуверенно оглядывались.

— Где он? — сказал хриплый.

— Да хрен с ним, пошли отсюда...

Сейчас смешно вспоминать, но в этот момент я снова испугался — испугался, что они уйдут. А этого мне уже совсем не хотелось.

— Братки! Не надо, а? — крикнул я жалобно. — Ну, пожалуйста, не надо! Ну что я вам сделал, а?

Этого оказалось вполне достаточно. Я зашёл за угол гаража и сжал прут, глядя, как они неуверенно приближаются, а тот, что впереди, несет руку с ножом так, будто это потухшая свечка.

— Пацаны, не надо, а? — повторил я тоненько-тоненько, как только мог, даже не для того, чтобы звучало жалобно, а просто, чтобы освещать их фигуры более четким синим светом. — Пацаны, убить не убью, не умею. Но ведь покалечу, а? Пацаны? Руки ноги переломаю, а? Может, не надо?

Рука со свечкой уверенно приближалась, и мой первый удар прутом был именно по ней — вспышка получилась яркой и звонкой.

Ремонт

Спать не хотелось. Да и как спать с открытыми глазами, когда всё вокруг шуршит и светится? Я слонялся по квартире и пил пиво, закусывая хлебом. Хотелось слушать музыку, но только не в плеере с наушниками. Наушники, конечно, сияли радужно и красиво, но ничего не освещали. А вот телевизор полыхал как надо — музыкальными каналами. Но крутили там не совсем то, что бы мне хотелось слышать.

Очень хотелось позвонить Алле, но ведь номер, номер... Оказалось, что я вообще не помнил наизусть ни одного номера, разве что свой. А пообщаться с кем-нибудь очень хотелось. Можно было, конечно, порыться в мобильнике наугад и позвонить кому попало, но я знал, что в мобильнике у меня накопилась дикая куча таких левых людей, которые меня даже и не вспомнят, да и я их вряд ли. Почему я не чистил записную книжку мобильника?

К кому обратиться с просьбой, прочесть в мобильнике номер Аллы, я пока не решил — то ли удивлять прохожих на улице, то ли спуститься на четвертый к нашей домовой сплетнице старухе Андреевне. Как сформулировать эту просьбу аккуратно, я не придумал, а дарить всему человечеству сплетню о том, как жилец Саша ослеп и ругается с девицей Аллой — совсем не хотелось. Кроме Андреевны я никого в доме не знал.

После обеда мне надоело слоняться по квартире, и тут пришла идея покопаться в машине. Почему я машину эвакуировал с проспекта именно к дому, а не в автосервис — этого я понять не мог. Но раз уж она здесь, то я выбрался во двор и занялся ремонтом сам, громко посвистывая. Видно было мерзко, особенно провода. Я помечтал, как бы принести сюда телевизор, чтобы светить качественным ультрафиолетом, но мечта была несбыточная. Приходилось свистеть. Через полчаса от свиста пересохли губы, и я стал размышлять, где можно в воскресенье купить хороший свисток. Затем — размышлял, как сделать хороший свисток. Наконец нашлось неожиданное решение: в бардачке обнаружилась авторучка, а когда я развинтил её и подул в трубочку, это оказался неплохой ультрафиолетовый свисточек — вполне яркий и довольно бесшумный, если не считать легкого сипения.

Со свистком дело пошло веселее, и вскоре стало ясно, что мотор цел, а дело, похоже, в электрике. Электросхема машины у меня была, да только какой в ней толк? Отвертка-пробник с лампочкой тоже не помогала — она была изобретена световыми людьми для световых же людей, а вовсе не для инвалидов вроде меня. Но вот тестер, который пищал на замыкание, оказался очень полезен.

В разгар работы пришла Андреевна.

— Сломалось? — участливо спросила она.

— А как же, Ольга Андреевна! — бодро вздохнул я. — Ремонтируем!

Андреевна помялась немного, но не уходила.

— Всё с тех пор, как машину твою во дворе помяли?

— Нет, новая поломка, — сказал я хмуро. — А, случаем, не знаете, кто её помял?

— Боюсь, не скажу... — вздохнула Андреевна. — А преступность-то растет во дворе!

— Это точно... — кивнул я рассеянно.

Андреевна оглянулась, подкралась ко мне бочком и зашептала:

— В соседнем дворе-то за гаражами утром нашли четверых мальчиков!

— Мертвых? — ахнул я совершенно искренне.

— Слава господи, живые, — вздохнула Андреевна. — Лежали, стонали, ручки-ножки переломаны, живого места нет. А вокруг — ножи валяются, палки железные и чайки японские!

— Чайки японские?

— Или чакры? — Андреевна задумалась. — Вот память, только утром участковый называл...

— Господи, какое зверство! — вздохнул я, невольно подражая тону Андреевны. — У кого ж это рука-то поднялась на детишек малых?

— Куда там! Да ладно бы ещё на детишек! — совершенно искренне вздохнула Андреевна. — А тут большие мальчики, твоего возраста, да и то — подкараулили, покалечили... Охо-хонюшки...

— Даже не знаю, что и сказать, — вздохнул я. — Поймали бандитов-то?

— А то сам не знаешь! — зловеще сказала Андреевна, и я вздрогнул.

— Ну, может по приметам... По отпечаткам... По пятнам крови...

Я вдруг похолодел и нырнул под машину, хотя там мне делать было совсем нечего. Мне вдруг пришло в голову, что если на меня попали брызги крови, то я их никак не мог увидеть. А одежда на мне та же... Я истошно загремел ключом, делая вид, что занят починкой.

— Да уж куда там... — ворковала ничего не подозревающая Андреевна. — У нас в стране сроду никого не находили... Ладно, пойду я дальше, не буду мешать. Работай, Саша.

— До свидания, Ольга Андреевна... — выдавил я, и застучал ключом в такт бьющемуся сердцу.

Вылезти из-под машины я долго не решался, пока не замерз окончательно. Наконец, выждав момент, выскочил, захлопнул капот, покидав туда инструменты, и нырнул в подъезд. Дома содрал с себя всю одежду и засунул в стиральную машину вместе с ботинками. На всякий случай — вымыл пол в квартире и немного на лестнице. А ещё очень хотелось вымыть пол в лифте — на случай, если вдруг на мне повисла капелька крови и туда тоже упала, но я понимал, что если кто-то застанет жильца, моющего лифт, — это будет самое необъяснимое происшествие в доме за всю его историю.

Ещё мне подумалось, что надо было засыпать свои следы красным перцем, потому что собака наверняка учует след, если её привезут. А ещё мне подумалось, что надо продолжать чинить машину, но выйти снова во двор в другой одежде — это очень подозрительно.

Тут, наконец, здравый смысл победил, и я взял себя в руки. В конце концов, наверняка на этих ублюдках висит куча нераскрытых дел, и менты не дураки. Да и, в случае чего, я всего-навсего оборонялся... И не до смерти же. По головам и органам не бил...

Я плюнул и решил об этом больше не думать. И снова вышел к машине. Мне сразу повезло — я, наконец, обнаружил проводок, который коротил на массу. Замотал его изолентой — и машина завелась! Я сел за руль, немного порычал мотором, взялся за рычаг передач, привычно выжал сцепление... и замер.

Стало понятно, что за рулем мне больше не сидеть никогда. И дело даже не в том, что машина ярко светилась внутри, и от этого было плохо видно, что делается снаружи... Но — разметка, знаки, светофоры... Я выключил двигатель и вынул ключ. И медленно побрёл домой, задумчиво посвистывая в трубочку от ручки и тоскливо глядя на ряды машин...

Бортовина одной из них показалась мне странной. Я подошёл ближе и посвистел — ну да, это был слой шпаклевки и краски, под которым виднелись вмятины на металле. Очень знакомой формы и на очень знакомой высоте...

Я рассеянно потрогал пальцем крыло и громко присвистнул. Вдруг в машине замелькало шуршание, и выполз мужичок с настороженным лицом.

— Ну что, сосед? — спросил я, хотя видел его впервые. — Бортовину-то хорошо выправил?

И тут же засунул в рот свисток и начал задумчиво свистеть. И увидел то, чего даже не ожидал увидеть — как он напрягся. Чуть поджал живот, и от этого внутренние органы зашевелились, наглядно иллюстрируя то, что образно называется «поджилки затряслись». И я понял, что угадал на все сто.

— А в чем дело? — грубо спросил сосед, и тут же снова поджался, будто в ожидании удара.

— Покрасил хорошо, так вроде ничего и не заметно... — задумчиво соврал я, поглаживая борт, а затем решительно поднял голову, хотя вовсе не был уверен, что прав: — Ремонт крыла оплати?

— Какого крыла? — опешил сосед абсолютно искренне, но тут же всё испортил, добавив: — Ничего не знаю!

— Да ладно тебе, сосед... — сказал я миролюбиво и махнул рукой на окна. — Что ты как маленький? Весь дом видел, как в мой «Жигуль» впечатался. Да ты не бойся, там не много вышло...

Сосед затравленно посмотрел на окна возвышающегося дома, покусал губу и еле слышно прошептал:

— Сколько?

Ночь

Хоть в доме было жарко, я укрыл грудь и живот всеми одеялами, что были, а сверху ещё положил подушку. Стало темнее, но это помогало мало. Всё равно кругом были звуки. Заснуть не получалось никак.

Я встал с дивана и долго возился с бачком унитаза, потому что он время от времени начинал довольно ярко шипеть. Исправить мне его не удалось, и тогда я просто перекрыл на ночь всю воду в квартире.

Снова лёг и, казалось, уже почти заснул, но у соседей сверху по паркету начала взад-вперед ходить собачка, цокая коготками. В этих вспышках тварь была хорошо различима через перекрытие, и мне очень хотелось найти такой вентиль, которым можно было бы перекрыть и собачку, желательно потуже и навсегда. Представив себе эту процедуру во всех подробностях, я понял, что становлюсь кровожадным психом, поэтому взял себя в руки, успокоился и попытался воздействовать на собачку дистанционно — гипнозом. То есть мысленно убеждал её, а заодно и себя, что пора спать... спать... спать... Через полчаса это помогло — собачка перестала цокать.

А ещё через пару минут проснулся мой Гейтс, почесался, прошёлся туда-сюда по коридору, а затем взялся выполнять свою любимую недопустимую операцию: тихонько драть обои в коридоре, полагая, что я из комнаты не услышу и не увижу. Может, я бы и не услышал, но видел это безобразие прекрасно. За недопустимую операцию Гейтс крепко получил по ушам. А после — немного еды, в знак примирения, и на сон грядущий. Поев и успокоившись, Гейтс улёгся на батарею и заснул.

Понаслаждавшись наступившей темнотой, я, по-видимому, всё-таки начал засыпать. Заснуть не заснул, но уже чуть-чуть погрузился в дрёму... Как вдруг из прихожей ударил ослепительный колокольный клёкот дверного звонка. Это было похоже на электросварку, вдруг заискрившую перед носом. Сердце подпрыгнуло высоко вверх, потянуло меня за собой и подбросило высоко над диваном. Я вскочил в тапки, завернулся в одеяло и бросился в прихожую, пытаясь сообразить на ходу, кто бы это мог быть. Одно из двух: либо следователи, либо... Алла? А вдруг, Алла? Бывают же в мире чудеса?

Чуда не произошло — подойдя к двери, я разглядел за ней силуэт Андреевны. Повернул ключ, открыл дверь, и Андреевна слегка отпрянула, увидев меня в одеяле.

— Саша, ты спишь?! — спросила она так изумлёно, что мне стало ясно: снова ошибся со временем и сейчас, наверняка, стоит ясный день.

— Люблю спать днем, — соврал я.

— Но сейчас-то полтретьего ночи? — ещё больше изумилась Андреевна.

— Ночи?.. — Я снова был ошарашен. — Но... что же вы тогда так трезвоните? Что-то случилось?!

— Ничего не случилось... — пожала плечами Андреевна. — Не спится мне чего-то, вот, думаю, к кому бы зайти, за жизнь поговорить, кто тоже не спит...

— Как?! Откуда вы знаете, что я не сплю?! — опешил я.

— Я ж не слепая! — усмехнулась Андреевна и пристально на меня уставилась.

— Э-э-э... И всё-таки, с чего вы взяли? — Я затравленно укутался в одеяло.

— Глянула с балкона, у кого свет горит, у Саши горит, и в комнате, и на кухне, ну, думаю... — Андреевна вдруг осеклась, оглядела меня с ног до головы и замерла с открытым ртом, прижав ладонь к груди. — Батюшки, вот же дура старая! Сашенька, миленький, прости меня, пожалуйста! У тебя ж наверно девушка в гостях! Я ж видела три раза, к тебе девушка крашеная приезжала! И у вас наверно с ней... — Андреевна смущенно помяла руками воздух, словно лепила кекс. — Секс?

— Книжку читал перед сном, — соврал я, помолчав. — А, знаете, Ольга Андреевна, к кому пойдите, кто не спит? Сейчас скажу...

Я поднял указательный палец, призывая помолчать, и начал оглядываться, стараясь увидеть, откуда доносится шумок. Андреевна тоже прислушалась, для человеческих ушей эти звуки, конечно, были слишком слабы. А вот для моего... Перемежающиеся багровые и зелёные вспышки говорили, что там вовсю идёт семейная ссора.

— Ольга Андреевна, значит так: пять этажей вниз, справа от лифта в торце — чья квартира?

— Васятка Осипенко с женой! — как автомат откликнулась Андреевна. — Ну, которого ты сегодня так напугал, что он тебе деньги за помятую машину дал, я видела...

— Васятка? — подпрыгнул я. — Этот пожилой мужик? А разве не он виноват?

— Он, он! — прошептала Андреевна. — Сама видела.

— А чего ж мне не сказали?! — обиделся я.

— Обещала Васятке, что не скажу... — вздохнула Андреевна с детской непосредственностью. — А он мне линолеум обещал настелить в кухне... Но раз ты и сам видел... Только не говори ему, что я сказала, бога ради!

— Угу, Ольга Андреевна, — я зябко поёжился в одеяле. — Спокойной вам ночи, идите к Васятке, он точно не спит.

— А откуда тебе знать? — недоверчиво покосилась Андреевна.

— Да вот знаю. Чую. Проверьте, убедитесь.

— Схожу... — кивнула Андреевна и на прощание добавила: — А Васятку не пугай, он хороший. Только глупый и неуклюжий. Я ж его ещё вот таким пацанёнком помню...

И она ушла.

Я запер дверь и прошёлся по квартире, проверяя клавиши выключателей. Действительно, в комнате и в кухне были включены. Я выключил их, хотя ничего не изменилось. И снова забрался на диван.

Было очень тихо, даже крики из квартиры Васятки сюда практически не долетали. И, только я собрался уснуть, как вдалеке за домами заорала чья-то автомобильная сигнализация. Она светила так ярко, что этажом выше заскрипели проснувшиеся соседи, ворочаясь прямо надо мной в своей раздолбанной кровати... Заскрипели, завертелись, толстый сосед встал и побрёл в туалет, в ванную, на кухню попить водички... Сигнализация всё не умолкала, а он всё шаркал тапками, скрипел и хлопал дверями, открывал и закрывал воду, двигал табуретки...

Я перевернулся спиной вверх и лег животом на подушку, но всё равно со всех сторон наползали огни и вспышки... Затем сигнализация, наконец, заглохла. Но тут стали слышны вопли из квартиры Васятки — теперь там светились сразу три голоса.

Не знаю, в котором часу я уснул, но наверно всё-таки уснул. Мне снилась Алла. Будто мы вовсе не ссорились, а вдвоём ушли с этой дачи на последнюю электричку, и ничего со мной не случилось, и вот мы сидим в обнимку на платформе, ждём электричку, а её всё нету и нету, и я зачем-то вскакиваю и говорю Алле — а это уже почему-то не Алла, а то ли Баранов, то ли Колька — что надо пойти посмотреть, где электричка. И выхожу на рельсы, и зачем-то иду вперёд по шпалам. И вдруг действительно появляется электричка, и несётся прямо на меня, и светит своим прожектором так, что уже ничего не видно, кроме этого прожектора. А я как остановился, так и стою на рельсах — ноги окаменели, никуда не могу отскочить! А электричка мчится, мотор её ревет, земля трясётся и вибрирует, электричка гудит, гудит, гудит, прожектор слепит... И тут я просыпаюсь. И не сразу понимаю, что это просто под диваном валяется мобильник и пронзительно звенит прямо в мою сторону, и вибрирует, катаясь по полу.

— Слушаю! — крикнул я, прижав мобильник к уху.

— Саша? — раздался издалека голос Аллы.

— Алла! — крикнул я. — Аллочка!

— Не надо слов! — твердо начала Алла. — Я звоню тебе сказать, что между нами всё ко... что между... что... — И она тихо заплакала.

— Аллочка! — закричал я. — Прости меня, я — идиот. Я — кретин. Но я тебя люблю!!!

На том конце провода наступила напряжённая тишина.

— Ты врёшь, — прошептала Алла, всхлипнув. — И сам это знаешь...

— Нет!!! — закричал я. — Нет!

— Да, — возразила Алла. — Три месяца ты меня не хотел видеть...

— Аллочка! Я работал как проклятый без выходных! И мы всё равно встречались!

— Сколько раз мы встречались за три месяца?

— Не часто. Но встречались!

— Вот. Ты даже не помнишь сколько раз, — всхлипнула Алла. — А когда у тебя наступил выходной... Первый, как ты говоришь, выходной... Вместо того, чтобы провести его со мной, ты потащил меня на какую-то дачу...

— Аллочка, но мы все учились вместе в институте! Уже десять лет, каждый год мы собираемся на Колькиной даче! Раз в год! Все! Я не мог не приехать! Как ты не понимаешь? Это мои друзья!

— Друзья, — произнесла Алла. — Друзья. Конечно. А я — домашнее животное.

— Но...

— Да. И вот на этой даче ты напиваешься как свинья! Напиваешься так, что тебя твои же друзья начинают бояться и обходить стороной! А ты хоть помнишь, какими словами ты обозвал меня?

— Не помню... — вздохнул я. — Я не хотел! Честное слово!

— Не хотел бы — не обозвал бы. И после этого ты меня бросаешь среди этой идиотской компании, которую я первый раз вижу, и убегаешь в лес! Я тебе звоню, полночи бегаю, ищу тебя по лесу...

— Ты искала меня в лесу?!

— А ты как думаешь? Ты убежал в ночь совершенно невменяемый! Да, я искала тебя, и в лесу, и на станции, и в посёлке. И я, и Баранов, и Альтшифтер. А ты не отвечал на звонки!

— У меня мобильник разрядился...

— Ах, мобильник у него разрядился? Вот идёт уже третий день, мобильник твой прекрасно работает, но ты не думаешь мне даже позвонить или хотя бы ответить на мои сообщения!

— Но...

— Скажи: вот это всё, всё вместе взятое, у тебя называется «любовь»?

— Аллочка... Аллуша...

— Что, Саша?

— Я не мог никак с тобой связаться! Не мог!

— Что мешало?

— Я... я забыл твой номер!

— Ах, он забыл мой номер... — протянула Алла. — А мой домашний номер ты тоже забыл вместе с адресом? А мои рабочие телефоны? А емайл, номер аськи, лайв-журнал? А домашнюю страничку, которую сам когда-то мне сделал — это ты тоже забыл?

— Ты не поверишь, но, в определённом смысле — да... — пробормотал я растерянно.

— Очень хорошо, — отрезала Алла. — Прощай. Будь счастлив.

— Алла!!! — крикнул я, но в трубке уже пискнул отбой.

Я ещё немного постоял, сжимая в кулаке трубку, и от отчаяния швырнул её на диван. Но не рассчитал — мобильник подпрыгнул и грохнулся на пол, рассыпавшись. Я испуганно кинулся к нему, но он был жив — только отвалился аккумулятор. Я воткнул его обратно — мобильник работал. И где-то там, в глубине, хранился телефон Аллы. По которому я позвонить не мог. Да и не имело смысла.

Офис

Я размешал в кипятке пару ложек кофе, отломал и съел кусок сыра, затем отломал и съел кусок хлеба, и запил это всё бурым кипятком, напоминавшим скорее нефть, чем кофе.

И поехал в офис за последней зарплатой, а заодно — забрать с компьютера файлы. Ехать пришлось на метро, и это оказалось совершенно диким испытанием. Свернувшись в три погибели, закрыв голову руками, я пытался укрыться от света, который слепил меня. Быть может, он был не таким уж ярким, зато шёл со всех сторон, множился и отражался, поэтому все вокруг казалось ослепительно-зеркальным, словно вылепленным из ртути — пол вагона, потолок, сидения, пассажиры. Через две остановки я сломался — вылез на поверхность и поймал такси.

Но когда я приехал к офису, вспомнил, что надо купить чистых дисков, чтобы переписать всё своё хозяйство с рабочего компьютера. Пришлось пешком возвращаться к метро и долго блуждать между ларьками, спрашивая, где можно купить чистые диски.

Честно говоря, я и не знал, насколько многочисленны и разнообразны бывают ларьки, и как в них трудно ориентироваться. Казалось бы, вот перед тобой типичный ларек фото: на витрине стоят аппараты немыслимых конструкций от цифровых до старых химических, а вот висят проявленные фотопленки. Понятно, что там, где фото — там и цифровая электроника, а, значит, и батарейки, и диски и прочая утварь. Как бы не так! Продавец смотрит удивленно — какое фото? Какие диски? То, что казалось мне фотоаппаратами, оказывается фигурными пепельницами. Там, где я четко видел цифровую электронику — стоял дешевый карманный радиоприемник. Ну а прозрачные висящие фотопленки оказывались гроздьями самых обычных кожаных ремней для штанов. Да и кому бы пришло в голову вывешивать проявленные плёнки на витрину?

В общем, плутал я долго, и даже свисток из ручки не помогал, потому что терялся в общем шуме. Наконец, по совету какого-то доброго школьника, добрался до супермаркета и там купил свою пачку дисков. И вскоре уже стоял у двери офиса на заднем дворе старой телефонной станции.

Тут меня ждала первая неприятность — дверь офиса отказывалась меня пускать, сколько я ни прикладывал палец к датчику. А охранник, дядя Коля по кличке Контуженный, который должен был всё это наблюдать изнутри на своём сереньком дисплее, видно, не спешил прийти ко мне на помощь.

— Саша, ты глаз, глаз-то к датчику прикладывал? — раздался у меня за спиной голос нашей поварихи Елены Викторовны. — Может у тебя с сетчаткой что-то не то? Дай-ка я!

Она отпихнула меня, проворно помигала глазом перед моргушником, затем приложила палец — и дверь открылась.

Я уж не стал ей объяснять, что сканер сетчатки у нас никогда не был подключен — это муляж, который сделан из сгоревшего аппарата чтобы производить впечатление на посетителей. А вот то, что мои отпечатки поспешили удалить из базы сотрудников — было хоть и закономерно, но очень неприятно.

Неприятно было и дальше. Как только мы вошли, дядя Коля выбрался, прихрамывая, из-за своей конторки, приветливо кивнул поварихе, а мне загородил дорогу и сухо попросил подождать. После чего стал куда-то звонить и докладывать, что пришёл Тимченко, и что с ним делать, и надо ли его пускать. Телефонная трубка в ответ ярко светилась, но слов разобрать я не мог.

Внимательно выслушав инструкцию, дядя Коля поднял палец, посторонился с прохода и строго сказал: «В бухгалтерию — на второй этаж». Как будто я не знаю, где бухгалтерия. Было ясно, что на остальных этажах меня не ждут. Я пожал плечами и пошёл по коридору.

Бухгалтерия

Бухгалтерия оказалась заперта. Хотя я прекрасно видел, что там происходит. Всю комнатку освещал маленький телевизор, стоящий на сейфе. И хоть отсюда мне не было слышно, что он показывает, но телевизор работал. Сдвинув стулья вокруг как в кинозале, сидели все наши тетки-бухгалтерши — рыжая Лена, толстая Ольга Викторовна и дочка её Оксана. Они втроем сосредоточенно глядели в экран.

Я постучал снова. Оксана кивнула матери на дверь, но Ольга Викторовна лишь досадливо отмахнулась и прижала палец к губам. Лена вообще никак не прореагировала — как сидела с открытым ртом, так и продолжала сидеть.

Я разозлился. И постучал в третий раз — уверенно и напористо, как может стучать только начальство. Лена, наконец, захлопнула рот, встала и вразвалочку подошла к двери.

— Бухгалтерия не работает, — сказала она оттуда. — Кто это?

— Это я, Тимченко. Приехал получить последнюю зарплату!

Сюда уже плохо долетал сиреневый свет телевизора, но я был уверен, что Лена поморщилась.

— Бухгалтерия не работает, — повторила она. — Приходите завтра с десяти до двух, будет Ольга Викторовна.

Она развернулась, чтобы уйти, но я снова постучал.

— Лена! Понимаете, я специально приехал в офис за последней зарплатой!

— Тимченко, завтра с десяти будет Ольга Викторовна, без неё я не могу выдать, — строго сказала Лена.

— А сейчас её нету?

— Нету.

— И Оксаны нету?

— И Оксаны.

— А кто телесериал смотрит?

Лена замерла, повернулась и потрясла в воздухе рукой, жестами показывая, чтобы сделали тише звук. Оксана тут же схватила пульт и начала по-женски тыкать им в экран, словно кормила дельфинов. Всполохи телевизора стали чуть темнее, но он как светился фиолетовым, так и продолжал.

— Я не смотрю, — соврала Лена. — Он просто работает.

Это меня уже откровенно разозлило.

— Лена, зачем вы врёте? — закричал я. — Если вы мне немедленно не откроете, я пойду к директору и скажу, что вы здесь заперлись, сдвинули стулья и смотрите сериал вместо того, чтоб работать. Мне нужно получить мою зарплату, и я сразу уйду. Понимаете, у меня большая беда — я попал в аварию на кучу денег, и поэтому зарплата...

Ольга Викторовна, которая к тому времени уже сидела вполоборота, замахала руками, но Лена её не видела и открыла дверь.

Оксана испуганно вскинула пульт, чтобы выключить телевизор, но Ольга Викторовна покровительственно махнула рукой.

— Не сериал, — смущенно сказала Лена, — Между прочим, очень интересное ток-шоу. Сейчас уже психологи выступали, а после рекламы будут юристы.

— А вот вы, кстати? — важно произнесла Ольга Викторовна, не вставая со стула. — Вы бы как поступили, Тимченко? Просто интересно.

— Как поступил? — удивился я.

— Ну, вы же всё подслушивали под дверью? — Ольга Викторовна простерла руку к телеэкрану. — Она мать троих детей, но оказалась — мужчиной. А её муж двенадцать лет служил прапорщиком на подводной лодке и ничего этого не знал.

— А она всё эти годы жила с любовницей, а письма писала, что любит и ждёт! — подхватила Оксана.

— А он-то её действительно любил! — вставила Лена.

— А любовница, — Ольга глубоко, в три нервных рывка, набрала воздуха в легкие и с жаром выпалила: — А любовница её бросила, записала на себя квартиру, и выгнала на улицу — с тремя детьми!

— Он приехал в отпуск, и всё узнал, это ж какой удар! — подхватила Лена. — Теперь подаёт на развод.

— А она ему развода — не даёт! — со значением подытожила Ольга Викторовна, — Хочет, чтоб он их простил и взял жить на подводную лодку. Я себе этого не представляю!

— Мам, ну а куда ж им деваться-то? С детьми, ну действительно? — обиженно возразила Оксана.

— А вот сейчас юрист скажет, куда деваться, — мстительно кивнула на экран Ольга Викторовна.

— Мам! — обиделась Оксана. — На лодке ей хоть работа найдется — готовить, стирать, полы мыть...

— Да она же мужчина! — фыркнула Лена. — Не будет мужик ничего такого делать. Скажешь тоже, стирать, полы мыть, ага, ага...

— Ничего, заставят! — строго сказала Оксана.

— А как на него сослуживцы будут смотреть, если узнают, что он на мужчине женат? — возмутилась Лена.

— Доченька! — с жаром подхватила Ольга Викторовна. — Ну куда ей на подводную лодку с тремя маленькими детьми?! Там и радиация, и химия, и бог знает что! А в школу как они ходить будут каждый день? С лодки?

— Он же отец! — возмутилась Оксана. — Где дети без отца будут жить?

— Так пускай платит алименты и снимает им квартиру! — вскинулась Ольга Викторовна. — Твой отец платил как миленький!

— Ольга Викторовна, — примирительно сказала Лена. — Вы представляете, каких денег стоит квартиру снимать на троих детей? А у прапорщика какая зарплата?

Я громко кашлянул, и все посмотрели на меня.

— На подводных лодках нету прапорщиков, — сказал я. — Там мичманы. Кстати, о зарплате...

— Кхм... — подобралась Ольга Викторовна, обретая прежнюю неприступность. — У нас сейчас нет в кассе денег. Звоните через две недели, когда будет общая зарплата...

— Директор сказал, чтоб я получил сейчас свою последнюю зарплату, — настойчиво произнес я.

— Но денег нет! — вступилась Оксана. — Вы русский язык понимаете, Саша? Знаете такое слово: наличность?

— Да вот же у вас полный сейф наличности! — я кивнул на сейф под телевизором, который весь просвечивал в ультрафиолете.

Конечно, у меня не было точной уверенности, что это действительно пачки денег, потому что эти призрачные стопки могли оказаться чем угодно. Например, пирожными. Или отрывными календарями с астрологическими прогнозами. Вполне, кстати, похожи. Но Лена бросила стремительный взгляд на Ольгу Викторовну. А та поджала губы.

— Это кто же вам сказал такую глупость? — произнесла Ольга Викторовна.

Я молчал.

— Кто? — повторила Ольга Викторовна.

— Откроем и посмотрим? — предложил я.

— Ольга Викторовна! — капризно вскинулась Лена. — Да что он здесь хамит как у себя дома? Тимченко, вон отсюда!

Ольга Викторовна царственным жестом остановила её и отчеканила:

— Александр, денег нет. Звоните через две недели. Приезжайте, я всё выдам. Телефон знаете.

Я вздохнул, спорить было бесполезно.

— Скажите хотя бы, сколько мне там полагается? Двойной оклад или обычный — мне ж как-то жизнь планировать! Понимаете, я попал в аварию на очень большую сумму, и мне сейчас просто позарез...

— Скажу... — Ольга Викторовна надела очки, приняла из рук Оксаны папку и начала в ней рыться.

В комнате наступила тишина, только шуршали невидимые мне страницы.

— Так... — удовлетворенно крякнула Ольга Викторовна, выудила из папки лист и подняла его перед собой с видом глашатая.

Листа я не видел, но в воздухе явно что-то призрачное висело — будто дрожит над жаровней нагретый воздух.

Вдруг Лена толкнула Оксану и кивнула на телевизор — видно, реклама давно кончилась. Та спохватилась и проворно вскинула пульт.

— ...вас неприятный сюрприз! — объявил хорошо поставленный баритон. — Потому, что сейчас! Из наших Золотых ворот! В студию шагнет человек, который сможет дать ответ на самый главный вопрос: действительно ли вы так любили свою жену, и за годы службы на подводной лодке ни разу ей не изменили, как пытаетесь нас убедить? Итак... — баритон вкрадчиво умолк, и все окаменели.

— От те раз... — испуганно ахнула Ольга Викторовна, обернувшись к экрану и приподняв очки свободной рукой. А рука с ведомостью так и осталась, подрагивая, висеть в воздухе.

Возмущенно зашумел многоголосый зал.

— Я прошу вынести Золотой ключ! — надрывался баритон. — Я прошу снять Золотой замок! Распахните Золотые ворота! Шире! Шире! Аплодисменты! Встречайте! Встречайте капитана подводной лодки!!!

Комната засияла алыми аплодисментами, а я вдруг поймал себя на том, что и сам напряженно пялюсь в телевизор, хотя для меня там не было абсолютно ничего привлекательного, кроме сияющего динамика и светящейся в глубине катушки.

— Ну это нормально? — возмутилась Оксана. — Мам, ну ты видала?

— Помолчи! — раздраженно цыкнула Ольга Викторовна, не сводя глаз с экрана, но тут же ехидно добавила: — А фуражка-то великовата...

— Голова усохла! — предположила Оксана.

— Фуражка, — сказала Лена. — Вы на китель гляньте! Меня убей, я б такой даже дома не одела!

— Так вы, Леночка, и не капитан, — усмехнулась Ольга Викторовна. — А капитан в кителе ходит, хоть дома, хоть на передачу.

Я никогда не был большим поклонником телевизора, но знаете, какое это обидное ощущение, когда все видят и обсуждают, а ты — нет? Я вздохнул, отвернулся от телевизора и начал рассматривать Оксану. В звуковых волнах кожа её казалась ровной, и прыщиков на щеках не было. Кости Оксаны были тоненькими, особенно ребра грудной клетки — они возбужденно колыхались от её учащенного дыхания. Сердце тоже пульсировало часто и размыто.

За эти дни я уже привык к тому, что сердце разглядывать довольно тяжело. Слышал, что там должны работать какие-то клапана, но их мне ни у кого ещё не удалось разглядеть. Да и бьются сердца, как выяснилось, совсем не так, как я полагал. Почему-то с детства я был твердо уверен, что у человека в груди оборудовано здоровенное пустое дупло, и в этой пустоте от стенки до стенки колотится сердце — как большой красный маятник. Теперь я воочию убеждался, что это не так — дупла там никакого нет, только искрящиеся мешки легких, а сердце не колотится, а просто слегка пульсирует на одном месте, причем малозаметно. И вовсе оно не стучит, как учили нас на уроках биологии и литературы — по крайней мере, никакого стука я не видел, так, багровые всполохи. В кишечнике — и то едва ли не больше.

Я перевел взгляд на кишечник. Живот разглядывать удобнее всего. Ведь если ты стоишь рядом, а у тебя глаза на животе, то это прямо напротив. Вот лица рассматривать сложнее. А живот — вот он. Но, господи, до чего оно там всё противное!

Мелькнула мысль, что мне бы теперь неплохо раздобыть какой-нибудь медицинский атлас и разобраться в этой мешанине — где там почки, где селезёнка, где желудок. Я повернулся и перевёл взгляд на Лену — у неё вообще все органы в животе были так туго набиты и сжаты, что совсем не разобрать, где что. Посмотрел на Ольгу Викторовну — брюшина словно ватой набита. А, ну да, это жир. Она же у нас полная, дряблая. Я снова повернулся к Оксане. Да, нужен учебник, нужен. Но в следующую секунду я сообразил, что увидеть атлас я никогда не смогу — медицинские учебники для слепых вряд ли существуют. Что ж, придется самоучкой, наблюдая. Вот это у Оксаны что? А, ну да, всё просто — это желудок. А вот в нём пища. Я присмотрелся, и когда телевизор очередной раз завопил, даже разглядел внутри желудка непереваренного цыплёнка... Моментально к горлу подкатила тошнота, и я поспешно отвернулся.

— Ольга Викторовна, — напомнил я. — Так чего там с ведомостью?

— Что? — Она только сейчас заметила, что всё ещё держит в руке листок, положила его на стол и снова уткнулась в экран, пробормотав неразборчиво: — Тише, тише, чуть позже...

— Только у нас! — убежденно заливался баритон. — Каждый будний день тайное становится явным в программе «Золотые ворота»! Подсматривайте за своими близкими, соседями, и сотрудниками, пишите нам про их тайны, и вы получите шанс занять место в нашем зрительном зале!!!

— Гос-с-споди, — нервно поежилась Оксана, — Ну дай ты уже капитану сказать!

— Да сейчас скажет, чего ты торопишься... — раздраженно бросила Лена.

И я вспомнил, что торопиться надо мне — ещё ведь диски переписывать.

Ведущий, тем временем, действительно умолк, и вместо него мерцающим багрянцем засверкал дурашливый голос шепелявого старичка:

— Шо за утро без яишницы?! — воскликнул старичок с необычайным восторгом и добавил удивленно: — А шо за яишница без подсолнешного маслица?!

Я понял, что капитан безумен. Но, повернувшись, увидел, что остальные реагировали на капитана более чем спокойно: Оксана задумчиво глядела в окно, Ольга Викторовна углубилась в ведомость, а Лена и вовсе молча вышла в коридор.

— Маслицо — отлишное, тара — герметишная, опрокинем — не прольём, и фосфолипиды в ём! — бодро скандировал старичок.

— Тимченко — за начавшийся месяц... — повела пальцем по строке Ольга Викторовна. — Ксана, что ты стоишь с пультом, убери уже звук! ...За начавшийся — ничего нет, вы уже не работали. Смотрим за прошлый... Ксана, я же сказала, не убавить, а выключить вообще! Житья уже не стало, каждые пять минут прерывают, и одну и ту же рекламу — то масло, то порошок, то масло, то порошок, то... Тимченко — половина.

— Половина чего? — насторожился я.

— Половина оклада.

— Половина?!! Мне вообще обещали премиальные!

— Выясняйте с директором, к нам никаких премиальных ведомостей не приходило.

— Пардон! — вскричал я. — Директор сказал, что бухгалтерия всё решает!

— Ага, покажите мне фирму, где всё решает бухгалтерия, — усмехнулась Ольга Викторовна так искренне, что я ей поверил.

— Ладно, обманули с премиальными, — сдался я. — Но ползарплаты вычли за что?

Ольга Викторовна снова глянула в ведомость:

— Вы же в отпуск ходили? Четыре недели отдыхали?

— Это было полгода назад!!! — возмутился я.

— Совершенно верно. Вот именно поэтому!

— Да вы с ума сошли! — опешил я. — Отпуск был за мой же счет!

— Это вы так думаете, что за ваш счет, — строго сказала Ольга Викторовна. — А у нас все отпуска — оплачиваемые.

— Мне ничего не платили! — возмутился я.

Тем временем в комнату вернулась Лена и подошла к нам — её живот стал свободнее, довольно неплохо просматривался и уже не выглядел набитым. Теперь можно было разглядеть полупустой кишечник и мочевой пузырь.

— Леночка, объясните ему, я уже устала, — поморщилась Ольга Викторовна и отвернулась.

Лена выглядела довольной и жизнерадостной, она с готовностью повернулась ко мне и поправила челку.

— Все очень просто, — проворковала она, кротко сложив ладошки перед грудью, словно для молитвы. — Сейчас вы всё поймете. Только не перебивайте. Вы поступили к нам на работу полтора года назад, так?

— Так.

— И начали каждый месяц получать зарплату. А в неё входят отпускные.

— Не было такого! — запротестовал я. — В каком месяце?

— В каждом. Понемножку.

— Как это? — опешил я.

— Отпускные делятся на одиннадцать равных частей. И каждая ваша зарплата — это ваш оклад и плюс одиннадцатая часть в счет будущего отпуска.

— Неправда! Мне ни разу не давали зарплату больше, чем надо!

— Потому что надо — меньше. А давали — больше.

— Нет! Сколько обещали — столько и давали!

— Да он договор не читал! — возмущенно встряла Оксана.

— При чем тут договор? — возмутился я, — Почему меня не предупредили?

— Вы договор вообще читали? — вкрадчиво спросила Лена. — Страница семнадцать, внизу, третья сносочка...

— Какая подлость! — возмутился я.

— Ну как же вам не стыдно! — расстроилась Лена, — Вместо того, чтоб сказать спасибо...

— Спасибо?! За что?!!

— Как за что? За то, что деньги за отпуск вам дают не после него, а заранее, авансом! Вы их начинаете получать на руки чуть ли не за год до отпуска! Вы можете сберечь их, а можете сразу тратить — полная свобода. Мы вам же идём навстречу, причем с деньгами, понимаете? Разве ж это плохо? Скажите, плохо?

— Не пойму... — растерялся я, — Вроде хорошо, а выходит — плохо...

Ольга Викторовна посмотрела на меня, покачала головой и вздохнула:

— Дай вам бог, Тимченко, чтоб в вашей жизни не было ничего хуже, чем деньги, выданные на год раньше положенного... А плохо — это когда люди договор не читают, а после скандалят. Вот это плохо.

— Ладно... — сдался я, потому что никаких сносок в договоре конечно не читал. — Ладно. Допустим. Но почему...

Лена предостерегающе подняла ладошки:

— Александр, я же кому объясняю? Я вам объясняю. А вы никак не хотите дослушать! Итак, каждый месяц вы авансом получали часть отпускных. Прошло одиннадцать месяцев. Набралась вся сумма. И вы месяц отдыхали, так?

— Так, но...

— За отпуск вы, естественно, зарплаты не получили. Потому что уже давно её получили. Это понятно? Или хотите две зарплаты за отпуск?

— Понятно, — хмуро кивнул я.

— Точно понятно? Если что-то вдруг непонятно — я лучше ещё раз объясню. А то потом опять будете говорить, будто отдыхали за свой счет?

— Понятно! — сказал я со злостью. — Непонятно другое: почему половину...

— Сейчас объясню, — терпеливо кивнула Лена. — Вот вы вернулись из отпуска. И начался второй календарный год. Ещё через полгода вы от нас ушли.

— Допустим, не я ушёл, а...

— Не важно, — мягко перебила Лена. — Важно, что за эти полгода вы авансом набрали уже половину отпускных. Понимаете? Вот её с вас и вычли! Что ж тут непонятного? — Лена развела руками и ласково улыбнулась.

Я никак не мог переварить услышанное. По отдельности вроде всё было понятно, а вот вместе — никак.

— Как же это... — недоумевал я. — Вдруг, ни за что, половину зарплаты...

— На самом деле чуть больше, — призналась Лена, — Мы же делаем точный расчет.

— Ещё больше? — опешил я.

— Ну, смотрите: вы проработали шесть месяцев, набрали авансом шесть одиннадцатых отпуска. А это больше половины.

— Бред! — возмутился я.

— Если вы не верите мне, — обиделась Лена, — возьмите калькулятор и сами умножьте одну одиннадцатую на шесть. В конце концов, кто из нас программист?

— Но... Как же... — я совершенно растерялся, мысли путались, и схема в голове не укладывалась абсолютно. — Но я же... Я же полгода отработал! Честно! Я зарабатывал на грядущий отпуск!

— Но вы же ушли задолго до него? — удивилась Лена. — Почему фирма должна вам оплатить отпуск, в котором вы не будете?

— Но я же работал!

— Зададим вопрос иначе: почему отпуск должна оплатить та фирма, в которой вы уже полгода не работаете? Где будете работать через полгода — там вам и оплатят.

— Но как же...

— А как же в других фирмах? Где выдают отпускные не до, а после отпуска? Вы являетесь через полгода после увольнения и требуете, чтобы вас отправили в оплаченный отпуск? Это нормально?

— Маразм какой-то... — растерялся я.

— Вот. Сами всё поняли, — тихо и благожелательно кивнула Лена.

На миг мне показалось, что я уже почти уловил нить, и вот-вот окончательно пойму, в чём меня обманывают.

— Стойте! — закричал я, — Дайте мне хотя бы половину отпуска! Я год работал — дали месяц отпуска. Ещё полгода работал — дайте полмесяца! Где они, мои две недели? Дайте мне их! Слышите? Дайте!!!

— Саша, милый, послушайте, да что с вами такое? — Лена приблизилась и участливо заглянула мне в лицо. — Дайте и дайте, дайте и дайте, ну как не стыдно? Вы же никогда не были таким жадным?

— Где мои две недели заслуженного отдыха? — упрямо отчеканил я.

— Да вот же они... — ласково проворковала Лена, отступила на шаг, вкрадчиво улыбнулась и развела руками, — Идите... Отдыхайте... Разве ж вас кто-то держит?

Наступила тишина. А затем Оксана включила звук телевизора. На меня больше никто не смотрел, все повернулись к экрану.

— Зовут меня Света, да, я и есть капитан, а что? — заявил из телевизора развязный женский голос.

— А скажите, Светлана, — произнес ведущий, — вы верите в приметы, будто женщина на корабле — к беде?

— Глупс-с-с-какая! У нас не корабль, а подводная лодка. А женщина бедой не бывает, правда ведь, бабоньки?

Раздались громкие и продолжительные аплодисменты. Я вздохнул и вышел из бухгалтерии, тихо прикрыв дверь. И пошёл в отдел.

У Босса

Видимо, наши ушли на обед, потому что в комнате, где проработал полтора года, не было ни Паши, ни Олега, зато был менеджер Кирилл. Сидел он именно за моим компьютером и внимательно пялился в экран. Судя по тому, что мышка лежала далеко в стороне, а нажимал он лишь клавиши стрелок, причем очень проворно, — это была какая-то игрушка.

— Добрый день, Кирилл, — сказал я.

Кирилл нажал паузу и резко обернулся.

— Саша? — удивился он. — День добрый, а...

— Вот, попрощаться зашёл. И файлы свои переписать с компьютера.

— К сожалению, ничего переписать не получится, — покачал головой Кирилл.

— Получится, получится... — Я убедительно помахал коробкой с дисками.

— Саша, да ты чего? — удивился Кирилл. — Ты не забыл, что фирма занимается охранными системами? У нас режим секретности! Даже сотрудникам запрещено выносить какую-то информацию, а уж постороннему человеку...

— Кирилл, всё нормально, — успокоил я. — Мне нужны только мои личные архивы, почта моя, музыка, записи, контакты, телефоны, файлы всякие...

— Какие личные архивы? Какая почта? — удивился Кирилл. — Ты забыл, что запрещено хранить на рабочем месте личные файлы и вести личную переписку?

— Но все же так делают? — удивился я. — Как же иначе?

— Конечно делают, — охотно согласился Кирилл, — иначе никак. Только тихо и не светясь. А сейчас как ты себе это представляешь? Я пускаю постороннего человека переписывать какую-то информацию со служебного компьютера. Режимная фирма. Занимается — внимание! — системами охраны и сигнализации! — Кирилл воодушевился и даже встал со стула. — А у нас клиенты! И корпоративные, и частные, и крутые... А ты представляешь, что такое утечка охранной информации о системах, которые мы им устанавливали? Да я вылечу отсюда со свистом в момент! А если потом у кого-то чего-то случится, то я не просто под суд пойду как соучастник, а меня вообще убьют, и будут правы!

— Кирилл! — перебил я. — Ну что ты бредишь? Ты ж знаешь прекрасно, что информация о клиентах только у босса и в отделе технологов. А мы, — я обвел рукой комнату, — разработчики. На моем компьютере сроду не было никакой информации о клиентах, и вообще никаких секретов.

— Саша! — Кирилл прижал руку к груди. — Ты меня извини, конечно, не могу никак. И даже не проси. Сходи к директору, объясни, если он разрешит — пожалуйста, пиши сколько угодно, я даже помогу.

— Как это ты мне поможешь? — удивился я.

— Ну, не знаю, это я к слову... — смутился Кирилл, — Скажешь, какие директории переписывать, я всё запишу и тебе передам. Но только если босс разрешит!

Я вдруг сообразил, что сам точно не смогу ничего переписать. Делать было нечего, и я пошёл на самый верхний этаж, где в самом конце длинного безлюдного коридора располагалась приемная босса.

* * *

Я тихо постучал в ореховую дверь приемной и, не дожидаясь ответа, вошёл. Белобрысый секретарь Валера сидел за своим столом и печально смотрел на журчащий факс. Судя по дрожащему мареву на полу, там уже скопилась гора из несколько метров бумажной ленты, а факс всё не кончался. Я кашлянул.

— Тимченко? — поднял голову Валера. — Вы э-э-э... по какому-то вопросу?

— По личному, — буркнул я. — К боссу.

— По личному к боссу? — брови секретаря удивленно поползли на лоб.

— Дело очень важное и связано с моей прошлой работой, — пояснил я на всякий случай.

— У Михаила Павловича совещание, — покачал головой секретарь, — и, скорее всего, сегодня он не сможет вас принять.

Я слегка развернулся и внимательно посмотрел в сторону кабинета. Собственно говоря, видно всё было отлично. Квадросистема, четыре колонки...

— Совещание? — Я удивленно поднял брови и кивнул в сторону кабинета. — Мне кажется, что...

— Классическая симфоническая музыка, — назидательно произнес секретарь, — в кабинете Михаила Павловича играет всегда, даже во время совещаний. Или вы уже успели забыть, что Михаил Павлович обожает...

— Обожает Чайковского, ни разу в жизни не произнес матерного слова и спонсирует в Зоопарке двух голубых песцов, — подтвердил я. — Знаем, помним, зубрили, на сайте фирмы крупными буквами, и всё такое. Но мне почему-то представилось, как Михаил Павлович сидит один в своём кресле со своим ноутбуком на коленях...

— Михаил Павлович... — возмущенно начал Валера, но я его перебил.

— Всё понимаю, но разговор очень важный, в том числе для Михаила Павловича. Вы сообщите ему об этом, я обязательно дождусь, когда он сможет меня принять.

— У Михаила Павловича сегодня очень плотный график, — с сомнением произнес секретарь. — А вы не записаны. Так что объясните мне, в чем суть вашей...

— Информация личная, — отрезал я, — для Михаила Павловича окажется важна, и другого случая не будет, я здесь последний раз.

— Хорошо, — поджал губы Валера. — Но вам придется ждать, возможно — очень долго.

— Спасибо, буду ждать.

— Ждать за дверью в коридоре, никуда не отходить, потому что он может вызвать в любой свободный момент.

— Хорошо, спасибо.

Валера проводил меня до ореховой двери, и я начал ждать в коридоре. Приемная отсюда просматривалась неважно, особенно после того, как перестал шуршать факс. Часов у меня не было, но факс шуршал ещё очень долго, и, похоже, в нем просто кончилась бумага. А вот кабинет, освещённый по углам четырьмя колонками и багровым сабвуфером у камина, просматривался хорошо. Босс всё так же раскачивался в кресле с ноутбуком, лишь один раз кратко поговорил по мобильнику. Секретарь сварил кофе и зашёл к нему с подносом. Я был уверен, что они перекинулись парой слов, и очень надеялся, что обо мне боссу доложено. Прошло минут сорок, и я понял, что зря теряю время. Разумеется, про важную информацию и неотложное дело я заявил только, чтобы меня пустили к боссу поговорить. Но, собственно говоря, на что я надеялся? Решить проблему с последней зарплатой? Безнадёга. Выбить разрешение переписать архивы, как советовал Кирилл? Безнадёга полная.

От скуки я начал вспоминать, что же именно мне так необходимо спасти с рабочего компьютера. Фильмы и клипы, которые я тайком вытягивал из интернета за последние два месяца, но ещё не успел посмотреть? Ну да, третья часть «Ночного дозора». Ещё? Аниме? А где я теперь буду это смотреть? И главное — чем смотреть?

Музыка? Музыка — это конечно хорошо, коллекция у меня за полтора года набралась на пять с плюсом. Но скандалить с боссом ради музыки? Почта, переписка? С Аллой? С заказчиками? С нашими бездельниками из форума по алгоритмам? Записная книжка, телефоны? Важные телефоны — в мобильнике, а я и с мобильником теперь разобраться не могу, ещё и диск будет валяться дома? Остается, разве что, исходники своих программ стащить — всяких разных, вспомогательных и прочих, ну и, конечно, тонны документации, интересных фактов, статей про охранные системы — всё, что я тщательно собирал последние полтора года. Незаменимый архив для программиста моего профиля, но... Но зачем мне это теперь? Если больше никогда в жизни я не смогу... Стоп, сказал я себе. Мысль была настолько ужасной, что думать в этом направлении становилось невозможно. Так или иначе, выходит, ничего мне здесь не нужно. И я бы наверно ушёл, но тут на лестнице ладно затопало, и в коридоре появились два бандита.

Честно говоря, я не знал, как выглядят современные бандиты, но сразу понял: это они. Были они оба крупные, с толстыми костями, коренастые и коротко стриженные. Двигались размашисто, но бесшумно. Лица у обоих были мясистые, а у того, что пониже — раздробленный хрящ в носу. Но главное — под мышкой у каждого висел пистолет.

Цепко глянув на меня, они остановились перед ореховой дверью. Тот, что пониже, остался в коридоре, второй, кратко стукнув, вошёл. Дверь за ним закрылась. Тот, что остался, заложил руки за спину и начал задумчиво вышагивать из одного края коридора в другой, по-военному разворачиваясь. На меня он не обращал никакого внимания.

Его товарища в приемной с готовностью встретил секретарь Валера — выскочил из-за стола, подобострастно взял за локоть, провёл в кабинет и удалился. Босс встретил бандита без подобострастия, но руку жал долго. О чем они говорили, я не слышал и почти не видел — говорили оба тихо. Музыку босс приглушил, и видимость ухудшилась. Гость о чем-то говорил, загибая пальцы, а босс кивал. Наконец, он жестом предложил гостю сесть на диван и кивнул в сторону секретарской приемной, видимо, предлагая кофе. Действительно, на зов тут же явился Валера, но без всякого кофе. Босс распахнул свой гигантский сейф, набитый папками, и начал их вытаскивать одну за одной. Вытаскивал и засовывал обратно. Наконец отобрал три и вопросительно посмотрел на гостя. Гость что-то энергично объяснил, разрубая воздух ладонью, босс вынул из каждой папки нечто — очевидно, несколько страниц — и вручил их Валере. Тот унес их к себе в приёмную и очень долго жужжал ксероксом — похоже, листов было немало. Босс все это время сидел за столом, нервно барабаня пальцами, а гость молчал с каменным видом. Наконец, Валера вернулся в кабинет и вручил боссу прозрачную стопку. Тот передал её гостю. Гость свернул листы в трубочку, сунул за пазуху, кратко кивнул и вышел. Валера проводил его до двери и распахнул её. Оказавшись в коридоре, бандит кивнул другу, и оба молча удалились. Валера проводил их взглядом до лестницы, а затем увидел меня.

— Вы ещё здесь, — удовлетворенно кивнул Валера. — Не уходите, Михаил Павлович сказал, что вас примет.

— Скоро?

— У него сейчас по плану важное дело, ещё примерно на полчаса-час. Как-то так.

— Понимаю, — кивнул я, хотя никакого желания ждать уже не было.

Валера закрыл дверь, дважды повернул ключ и вернулся к своему столу. Босс в своём кабинете задумчиво листал папки, вставляя обратно скопированные листы, и неторопливо запихивал их в сейф. Важное дело началось не сразу. Сперва я не понял. Потом насторожился. Потом остолбенел, потому что никогда не видел ничего подобного, и вообще не представлял, что такое бывает. Тем более в фирме, где я имел несчастье работать последние полтора года. Чайковский шпарил на полную катушку, а мощные колонки изо всех углов освещали происходящее лучше театральных прожекторов. Я развернулся, чтобы этого всего не видеть, и медленно пошёл к лестнице. Меня переполняло отвращение. А затем появилась злоба. На весь этот гадюшник. И я понял, что никуда не уйду — во что бы то ни стало дождусь встречи с боссом и... И я стал прикидывать, что я ему скажу. И чем больше я вспоминал всё, что видел сегодня в офисе, тем больше понимал, насколько был слеп раньше.

* * *

Когда я вошёл, босс снова сидел в своём кресле, как ни в чём не бывало, и задумчиво перебирал кнопки ноутбука. Важный, толстый, лысый, стареющий, в неизменном золотом пенсне и безукоризненном фраке с белой бабочкой. По крайней мере, так этот фрак выглядел раньше, а сейчас, в голубом сиянии ноющего Чайковского, он казался нелепой хламидой.

Босс долго не замечал меня, а затем поднял взгляд.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался он. — Я слыхал, шо вы шота мне хочите сказать? Я вас слухаю.

Я молчал. Не потому, что тянул время, и не потому, что не знал, с чего начать. Просто молчал.

— Шо, шота не так? — Босс поправил пенсне. — Шо вы там приташшили?

Я шагнул ближе и протянул ему коробку с дисками.

— Это вам, Михаил Павлович.

— И шо это, диски? — Босс удивленно повертел коробку, начал разрывать полиэтилен, но остановился. — Они шо, холые?

— Голые, голые, Михаил Павлович, не записанные. Вы знаете, мне очень приятно было работать под вашим руководством целых полтора года.

— Ну, а то ж... — кивнул босс.

— И чтобы мы так же по-доброму расстались и сохранили друг о друге лишь приятные воспоминания, у меня к вам просьба: пожалуйста запишите на эти диски всё содержимое моего бывшего компьютера. Если не уместится всё — найдите ещё дисков. Это раз. И два — пусть бухгалтерия пересчитает всё, что мне должна — и авралы, и сайт, и все отпуска чтоб были оплачены по-настоящему, как следует. И пособие по увольнению. И премировать меня надо хотя бы за Кёльнскую выставку — сами придумайте сколько, чтоб у меня не осталось неприятного осадка.

Босс выслушал меня так внимательно, как выслушивают бред любопытного сумасшедшего, затем отложил в сторону диски.

— Ето усё? — спросил он.

— И всё это пришлите мне с курьером на дом.

— Ну шо ж, — кивнул босс и устало махнул рукой. — Я вас понял. Давайте, ступайте отсюдва...

— По-моему, вы меня не поняли, Михаил Павлович. Если завтра курьер мне это не привезет...

— То шо? — босс внимательно склонил голову.

— То первым делом я сделаю один звонок, и будет полная налоговая проверка. Чтоб выяснить, почему бухгалтерия нарушает статьи трудового кодекса, а также, почему в бухгалтерии нет денег в то время, когда сейфы ломятся от черного нала.

— От енто ужо любопытно... — произнес босс.

— Затем ФСБ и уважаемые клиенты нашей фирмы будут в курсе, что вы втихаря копируете и сдаете бандитам карты охранных систем, установленных у клиентов...

— Еге ж, — задумчиво покивал босс. — Бандитам... Ето усё?

— А этого мало?

— Брехни тута, — задумчиво протянул босс, — выше плеши до хрена...

— Ну, тогда вот вам последняя брехня — в интернете появится замечательный фотоальбом и видеоролики, где во всех ракурсах будут изображены важные дела, которые ежедневно происходят между одним уважаемым ценителем искусства, противником сквернословия и спонсором зоопарка — и молодым секретарём...

Вот тут Михаил Павлович занервничал. Он побарабанил пальцами по столу. Быстро схватил мобильник, но тут же положил обратно. Дрожащей рукой поправил пенсне и повертел головой, оглядывая кабинет в поисках камер и микрофонов. Затем схватил коробку с дисками, покрутил её со всех сторон, будто ожидал увидеть там фотографии, и отложил. После чего злобно уставился на меня.

— Надеюсь, — сказал я, — мы всё это мирно решим? Потому что если со мной что-то случится, то это и многое другое сделают мои хорошие друзья...

— Друзья... — задумался Михаил Павлович. — И шо ж за друзья вас так науськали?

Я промолчал.

— А хде вы теперичи трудитесь, Саша? — вдруг поинтересовался Михаил Павлович.

— Хотите мне снова работу предложить? — усмехнулся я. — Вы случайно не слышали про такую фирму «Окула»...

— О, как... — крякнул босс и опасливо поёжился. — От уж друзья так друзья... Усем друзьям друзья... — Он нервно схватил коробку с дисками и помахал ею. — И шо, ежели мы по-доброму... То хде харантии? Ась? Харантии хде?

— Я вас когда-нибудь обманывал, Михаил Павлович?

— А хде эти... ролики? Фотки? Хде хлянуть?

— Не лучше ли будет, если я их уничтожу?

— Е-хе-хе, е-хе-хе... — расстроенно покивал босс. — Ладысь. Ето усё?

— Это всё.

— Экай вы прыткай... — горестно вздохнул босс. — Шо ж я раньше-то...

— Уж извините, Михаил Павлович, но очень нужны деньги, — отрезал я. — Попал в аварию на крупную сумму, вы ж в курсе...

— Во скольки вам завтрясь удобней, шоб курьер?

— В первой половине дня. Адрес прежний, в бухгалтерии должен быть записан.

— Вам какими купюрами будет удобней?

— Мне будет удобней пятирублевыми монетками, — честно сказал я.

Босс, разумеется, решил, что я издеваюсь, но лишь горестно поджал губы.

— Разрешите идти? — спросил я.

— А то ж... — покивал босс и выполз из кресла, чтоб меня проводить.

Перед дверью он остановился и задумчиво произнес:

— Тока одно обидно. Шо, Саша, вы верите, шо мы карты сливаем бандитам?

— Сегодня своими глазами видел, — усмехнулся я.

— Енто верно, бандиты они самые настоящие, — вздохнул босс. — Всем бандитам бандиты... Ну а шо делать? Трясут...

— В ФСБ идти, что делать! — зло отрезал я.

Босс внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

— А ты сходи, сходи...

— Спасибо, я подумаю над этим, — огрызнулся я.

— От и подумай... Оловой подумай, как бандитам в харю смотреть бушь...

— А вы не пугайте меня тут своими бандитами! Не запугаете! — возмутился я, хотя от его слов мне стало совершенно не по себе.

— От дурашка, — усмехнулся босс, — Енто ж два майора ФСБ и приходили за картами...

Картошка

На следующий день рано утром действительно в дверь позвонил курьер. Только курьером оказалась Оксана из бухгалтерии. Такой злой я её никогда не видел. В руках у неё была небольшая картонная коробочка.

— На, подавись, подонок! — прошипела она, вручая коробочку мне.

— Спасибо.

— Гадёныш, — прошипела Оксана. — Не мог нам человеческим языком объяснить, что требуешь нормальной зарплаты? Обязательно надо было втихаря директору закладывать?

И тут я понял, что никогда до конца не разберусь во всех махинациях, которые творились в фирме. Я молчал, а Оксана всё стояла передо мной в дверях и не умолкала, всё обсыпала меня грязной бранью, всё громче и громче, и всё больше это напоминало истерику. Она уже подняла вверх кулачки, словно собираясь на меня броситься. У неё уже тряслись внутренности, а в желудке, как и вчера, плавал всё тот же маленький непереваренный цыпленок... Цыпленок? В желудке?

— Мама-то знает, что ты беременна? — вырвалось у меня.

— Что? — Оксана отшатнулась и замерла с открытым ртом.

А затем развернулась и убежала, цокая каблучками по лестнице. А я остался в дверях, держа в руке коробочку.

Никаких дисков там, разумеется, не было — не могли они поместиться в такую узкую коробку. Вообще я сильно погорячился, когда потребовал скопировать на диски всё содержимое моего компьютера — работа не на один вечер, да и дисков потребуется просто гора.

Я снова поглядел на коробочку и под сердцем появился неприятный холодок. Тогда я пошёл в комнату, включил телевизор, опасливо поставил коробочку перед ним и начал разглядывать.

В свете телевизора сверток выглядел так, что у меня по спине побежали мурашки, и я трижды проклял себя за идиотский скандал, который устроил вчера боссу. Под картонными стенками, под толстым слоем чего-то, напоминавшего поролон, лежало навороченное устройство — запаянная стальная коробка размером с пачку масла. Чем она заполнена — я разглядеть не смог, зато хорошо видел, что сбоку к ней пристроили электронную схемку... И ничем иным, как бомбой, это оказаться не могло.

В следующий миг я понял, что уже выскочил на лестницу и собираюсь бежать вниз по ступенькам. Но взял себя в руки и остановился. Сердце так бешено колотилось в груди, что казалось, будто оно разбрасывает алые блики по всей лестничной площадке. Ну, допустим, бомба. Но вряд ли там заведен таймер — куда логичнее, если бомба сработает, когда коробку начнут открывать. Немного успокоившись, я вернулся в квартиру, прикрыл дверь и снова внимательно осмотрел содержимое коробочки. И заметил рядом с бомбой толстую пачку денег. В том, что это именно деньги, я не сомневался. Одну-то купюру не разглядеть, а вот характерный контур плотной пачки из множества листов трудно с чем-то спутать. И это было странно — зачем класть деньги в коробку с бомбой? Да и вообще, зачем вручать человеку бомбу в маленькой коробке, когда он просил ящик дисков — полную копию винчестера? Я ещё раз глянул на устройство — и от сердца отлегло. Я глубоко вздохнул — и решительно разорвал картон. Разумеется, это и был винчестер, никто не стал его копировать на диски — вынули из компьютера и отдали целиком. А денег оказалось даже больше, чем я предполагал.

* * *

Но проблемы это не решало — сегодня во второй половине дня должна была состояться экспертиза, а после этого меня ждала только тюрьма или рабство. Думать об этом было страшно. Поэтому я думал об Алле. И уже решился пойти сдаваться к Андреевне, чтобы она мне прочла номер. А я бы его запомнил. А лучше — записал, поскольку память на цифры у меня хуже некуда. Вот только как и чем я смогу писать?

Я отправился на кухню, выволок мешок картошки, который стоял за холодильником, вытряхнул всё, что там оставалось, в ванную, тщательно помыл картофелины — исключительно по соображениям эстетики — принес в комнату и сложил на полу здоровенной кучей.

Взял мобильник и вышел из квартиры. К Андреевне идти не пришлось, мне повезло — на лестничной площадке гремел ключом сосед, с которым мы не были знакомы, но всегда здоровались кивком головы. Этот флегматичный пенсионер ничуть не удивился странной просьбе. Или сделал вид, что не удивился. С большим трудом и с моими подсказками он нашёл в мобильнике телефон Аллы и зачитал вслух.

Кратко поблагодарив, я кинулся в квартиру, без конца повторяя цифры, чтоб не забыть, и начал их выкладывать на полу картошкой. Начал с большого-большого плюса. За ним выложил богатырскую семерку и оглянулся — хватит ли ширины комнаты? Вскоре выяснилось, что ширины комнаты хватит, а вот количество картошки я недооценил. Могучей горы хватало лишь на первые четыре знака. Пришлось жертвовать плюсом и семеркой — я и без подсказки твердо помнил, как начинаются мобильные номера в России. Но и этого не хватило, чтобы выложить всё до конца, даже очень схематично. Тут во мне проснулся профессиональный программист, и я стал прикидывать, не экономнее ли выложить номер в двоичном коде? Но сообразил, что картошки для этого понадобится ещё больше. Идею выложить номер римскими цифрами я тоже забраковал. Как и идею взять нож и пошинковать картошку на более мелкие графические элементы. Куда более здравой показалась идея обозначить цифры кучками картофелин соответствующего количества. Странно, почему человечество до сих пор не додумалось до этой логичной мысли, а пользуется арабскими загогулинами, в которых ни системы ни логики? Но и здесь обнаружилась проблема: в номере Аллы были несколько девяток, а также ноль, который вообще неясно как обозначать — то ли пустым местом, то ли десятью картофелинами, и тогда экономии совсем не получалось. В итоге был применён комплексный метод: цифры от единицы до шести я закодировал кучками, всё остальные — выложил схематичными арабскими. Единственная неприятность состояла в том, что пока я с этим всем возился, забыл одну цифру в серединке. Но для настоящего программиста забытая цифра не проблема: извинившись перед тремя незнакомцами, дважды услышав от скрипучего робота «неправильно набран номер» и дважды «абонент заблокирован», я убедился, что забытая цифра — семёрка.

— Что тебе надо, Саша? — устало и сухо произнесла Алла.

— Поговорить... — тихо начал я, аккуратно выкладывая цифру семь в пустующем месте.

— Нам не о чём больше говорить, Саша, — вздохнула Алла. — Мне всё давно понятно.

— Да что тебе понятно, Аллочка? — взорвался я. — Что? Ты собрала коллекцию фактов, которые тебе всё объясняют. Работал без выходных — не любит. Убежал с дачи — не любит. Не позвонил — не любит. И ты не желаешь допустить, что для каждой из этих мелочей могут быть другие объяснения! Кроме «не любит»!

Я перевёл дух и вышел с мобильником на кухню. Для такого серьёзного разговора нужна ясная голова. И я сделал большую ошибку — надо было выпить кофе перед тем, как начинать разговор. Горячего, крепкого кофе. Чтобы всё вокруг стало понятно, энергично, добро и светло. А нужные слова находились сами собой. Но не поздно это сделать и сейчас, делов-то, заварить кофе...

— Из мелочей складывается система, — тихо отвечала Алла. — Знаешь броуновское движение? Каждая молекула воды двигается по своей случайной траектории. И ты можешь мне перечислить миллиард молекул и привести миллиард доказательств, что их траектории случайны, а совпадения в направлении объясняются местными проблемами молекул...

— Но ведь так и есть! — вскричал я, наливая в чайник воду. — Аллочка, кто из нас физик, в конце концов? Броуновское движение действительно хаотичное!

— Хаотичное, — откликнулась Алла. — Но хаос по имени Волга движется прямиком в Каспийское море, и не заметить этого может только идиот. Саша, я похожа на идиотку?

— Аллочка, послушай меня! — проникновенно начал я. — Почему ты не даёшь мне возможности объяснить? Я тебе всё-всё объясню!

— Объяснишь, — перебила Алла, — но сперва ты меня послушай, Саша. Послушай в последний раз и постарайся понять. У каждого человека есть физические константы. Рост, вес, размер обуви. Помнишь, ты мне рассказал про своих бывших женщин, а я сразу спросила, сколько ты с ними прожил в любви? И ты ответил...

— Да выслушай ты меня, наконец!!! — крикнул я.

— Если будешь на меня орать, — отрезала Алла, — я брошу трубку.

— А если ты не будешь слушать, что я тебе пытаюсь объяснить — я брошу трубку!

— Брось, — предложила Алла. — Брось. Но не думай, что после этого я ещё когда-нибудь в жизни её подниму.

Я промолчал. Спасёт только кофе. Главное — продержаться. Я глянул на чайник — в нём уже булькали первые пузырьки.

— Так вот, — продолжила Алла. — Я тебя спросила, сколько ты прожил со своими любимыми женщинами. И ты ответил, что с одной два года, и с другой примерно два года.

— Два года и семь месяцев!

— Не важно. Важно, что время любви у каждого человека — это тоже константа, у каждого своя. Если не веришь — понаблюдай за окружающими, и убедишься. Этот срок может удлиняться или уменьшаться в зависимости от обстоятельств, но в идеальных условиях — в идеальном городе, в идеальном обществе, в вакууме, образно говоря, — он константа для каждого человека.

— Бред, — сказал я. — Тот же Коляныч с Ольгой прожили вместе три семестра и разошлись, до сих пор не разговаривают. А теперь с женой Коляныч уже восемь лет!

— Речь идёт о любви, — возразила Алла. — Я ничего не знаю про твоего Коляныча. Во-первых, может, это у вашей Ольги константа любви три семестра, а затем она его бросила?

— Нет, — сказал я.

— Во вторых, — продолжала Алла, — жить под одной крышей — не значить любить. Ты уверен, что твой Коляныч свою жену до сих пор любит, а не терпит как удобную соседку?

Я задумался. Любит ли Коляныч жену так, как любил её первые полтора года? Как любил Ольгу, когда они три семестра ходили по институту не расставаясь, трогательно взявшись за ручки, поминутно глядя друг дружке в глаза и перешёптываясь?

— Константа любви, — продолжала Алла, — у всех разная. У кого-то десять лет, у кого-то — сорок, у тебя — два года, у Баранова твоего — неделя...

— Ага! — оживился я. — Если уж у нас зашла речь о Баранове, то я бы хотел...

— Я ещё не закончила, Саша. Позволь мне закончить, а затем я выслушаю, не перебивая, тебя. Хорошо? Так вот, у тебя константа любви равна двум годам.

— А у тебя? — не выдержал я.

— У меня больше, — сухо ответила Алла. — Ты обещал не перебивать. У тебя — двум годам. У нас с тобой прошла половина этого срока. И всё то, что у нас сейчас происходит, по научному называется «период полураспада отношений».

— Период полураспада отношений... — повторил я хмуро.

— Да, Саша. И я не хочу ждать год, пока наши отношения догниют окончательно и распадутся. Давай расстанемся сейчас, пока мы ещё испытываем друг к другу какие-то чувства...

— Да почему ты так уверена, что через год с нами что-то случится?! — закричал я, выключая закипевший чайник.

— Случится, — сказала Алла, и голос её дрогнул. — Чувствую, обязательно случится какая-нибудь гадость. А я так не могу, Саша... Мне больно, очень больно... И мне будет ещё больнее...

Я оглянулся и посвистел — все чашки были грязными, на дне каждой спёкся толстый слой нефтяного кофе пополам с сахаром. Прижав мобильник плечом к уху, я открыл тоненькую струйку воды и начал торопливо мыть чашку.

— Саша, — позвала Алла мягко, но с такими железными стружками в голосе, какие выдавала лишь в самых крайних случаях, — давай швырнём наши трубки и закончим ненужный разговор, чтобы не тратить мобильное время?

— Да почему ты не хочешь меня выслушать?! — крикнул я.

— Почему? — Алла вздохнула и продолжила жёстко: — Я очень хорошо ориентируюсь в звуках. Ты разговариваешь так, будто тянешь время, думая о чём-то своём. Судя по шорохам, ты всё время относишь надоевший мобильник от уха и прикладываешь снова. Ты насвистывал себе под нос, пока я изо всех сил пыталась донести до тебя то, что считала очень важным для нас. А теперь — ты зашёл в туалет и начал писать...

— Знаешь, Алла! — начал я, решительно дернув головой.

И я бы всё объяснил, и всё рассказал, и она бы поняла. Но в руках у меня была проклятая чашка, а мобильник выскользнул из-под уха. И не успел я от неожиданности выматериться, как он кубарем скатился по руке и с ярким хрустом рассыпался на полу...

Я бросился за ним, торопливо вставил аккумулятор, включил — мобильник работал! Но как Алла истолкует обрыв разговора — сомнений не оставалось. Медлить было нельзя, и я бросился в комнату, чтобы глянуть номер и перезвонить. Но стоило мне переступить порог, как пол под ногами заскользил, крутанулся, подпрыгнул — и так больно ударил по спине, что перехватило дыхание. Мобильник сделал в воздухе кувырок и упал, рассыпавшись в третий раз за этот день.

Я с трудом сел и осмотрелся. Вокруг лежала картошка. Не римскими цифрами, не арабскими, не в двоичной системе и не кучками. Лежала она самым настоящим броуновским движением — равномерно по всему полу. А посередине сидел Гейтс. Тревожно помахивал хвостом, круглыми своими глазами удивлённо пялился на меня, а лапой всё ещё поигрывал с очередной картофелиной, лениво и отточенно, как профессиональный футболист — вправо-влево, вправо-влево... Пас!

Фонарик

У меня была небольшая идея. Идея могла оказаться ошибочной, но всё равно это была надежда. И чтобы реализовать идею на все сто, мне срочно нужен был хороший мощный фонарь. Да и вообще он мне был теперь нужен на всю жизнь.

Поэтому я приехал на радиорынок, рассеянно прошёлся по рядам, торгующим компьютерными блоками и китайской электроникой, и вскоре увидел то, что нужно: мудрого старичка-радиолюбителя, сидевшего с паяльником в самой убогой палатке, заваленной откровенным хламом. Я коротко и внятно объяснил ему задачу. Объяснил, что сроки поджимают, а денег я готов заплатить столько, сколько потребуется. Старичку тут же потребовалось очень и очень много. Я аккуратно разъяснил, что сам оканчивал Институт Автоматики, знаю, с какого конца держат паяльник, что сам могу начертить эту пустяковую схему, и прекрасно знаю, из какого дерьма это собирается за пять минут. Поэтому если я готов платить, то только за срочность. Старичок понял, и цена сразу упала втрое. Больше падать не желала, поскольку старичок имел своё мнение насчет простоты схемы, открыл мне глаза на кое-какие нюансы, например, настаивал на внешних усилительных каскадах, в общем, гарантировал высокое качество — по-моему, из чисто спортивного интереса. Затем мы обговорили технические моменты. Я настаивал на мощности, требовал широкого спектра и подчеркивал условие экономичности. Старичок пытался узнать, для чего мне это нужно, и предлагал собрать отпугиватель собак или комаров. Наконец, все вопросы мы решили. Я оставил залог и сходил перекусить, а когда вернулся через час, почти все было готово.

Приятно удивив меня, старикан даже собрал устройство в корпусе плоского фонаря, поставив самый большой пьезоизлучатель вместо отражателя с лампой, а два поменьше — в корпусе. В моём присутствии старичок внимательно запаял последнюю деталь, а потом долго пытался отстроить схему. Наконец выяснилось, что транзистор в усилительном каскаде битый. Старичок сходил в палатку к коллеге и принес новый. Схема заработала. Ещё полчаса ушло на настройку. Я точно не знал, какой диапазон мне нужен, поэтому изначально требовал высокочастотный белый шум широкого спектра. Сейчас мы спектр уточнили: в процессе настройки я понял, что свыше трехсот килогерц мне не надо — я их не вижу. Нижний предел выбрали в пятьдесят килогерц — с запасом, чтобы его точно не слышали даже самые музыкальные уши. Тем не менее, устройство при работе ярко фонило синим, и даже на слух тихонько шипело. Я говорил, что это недопустимо. Старичок тыкал пальцем в экран осциллографа и кричал, что я больной. А я тыкал пальцем в то, что фонило — транзисторы выходного каскада. Старичок крутил пальцем у виска и объяснял, что транзисторы в принципе не могут вибрировать. Это я прекрасно знал и без него, но все-таки верил своим глазам. Старичок требовал физических объяснений. Я предположил, что какие-то уроды заделали кристалл транзистора на подложке из пьезокерамики. Старичок глубоко задумался, плюнул, полистал ветхий справочник и запаял транзисторы совсем иного типа. Они не светились никак, зато резали часть спектра. Я сказал об этом старичку. Он ткнул палец в справочник и сказал, что транзисторы высокочастотные и работают с мегагерцами, а мои сотни килогерц для них вообще плевок. Я переадресовал плевок в сторону справочника и предложил посмотреть на осциллографе. Старичок долго смотрел на экран осциллографа — сначала скептически, потом удивленно, потом до него, наконец, дошло. И, к сожалению, куда больше, чем мне бы хотелось. Со мной он заговорил очень заискивающе и на «вы», и больше ни словом мне не перечил. Он поставил самые лучшие аккумуляторы, и дал ещё два в комплекте. А когда я попросил отпаять светодиод, показывающий, когда прибор включён, понимающе кивнул «извините, как я не сообразил, зачем вам»? И лишь на прощание не удержался и все-таки спросил:

— Скажите... Как вы это делаете?

Я вздохнул, но нашёл как раз те слова, что были нужны:

— Я из семьи потомственных флейтистов пикколо, у нас очень тонкий музыкальный слух...

Конечно это вранье не могло объяснить всего того, что он видел. Но не противоречило науке, лишь отодвигало порог невозможного. Старичок заметно расслабился и заверил меня, что всегда будет рад видеть, если вдруг что ещё понадобится. Мне показалось, что ему очень хотелось спросить меня, зачем мне эта такая штука. Но он не спросил.

И я ушёл с рынка с отличным мощнейшим фонариком, в свете которого я видел даже лучше, чем глазами. Сначала я хотел запихнуть его в штаны, но вдруг подумал, что совсем ничего не знаю о влиянии мощного ультразвука на гениталии. И я повесил его в кошелек на ремешке на шею. Насчет действия ультразвука на сердце и мозг я тоже ничего не знал, но это казалось как-то по-мужски более достойно.

* * *

До экспертизы ещё оставалось время, я послонялся без дела вдоль ларьков на выходе из рынка, размышляя, не сделать ли ещё одну попытку позвонить Алле. Причём больше всего меня напрягала перспектива останавливать незнакомых людей и просить их покопаться в моём мобильнике. Не знаю, туго мне всегда давалось общение с незнакомыми. Не понимаю, как некоторые умудряются даже с девушками на улицах знакомиться? Взять того же Баранова... При воспоминании о Баранове и без того паршивое настроение ухудшилось.

Я решил взять себя в руки и действовать. Делов-то, остановить прохожего... Извините, я плохо вижу, не поможете ли мне... Я вынул мобильник и огляделся. Прямо на меня шагал лысый мужичок с дипломатом.

— Простите, пожалуйста... — начал я, протягивая ему аппарат, но мужичок прошёл мимо, не заметив меня.

Тут меня потрясли за плечо. Я обернулся и увидел нахального парня, судя по виду — местного барыгу.

— Эй, мобильники старые продаешь? Работает? — спросил он и, не дожидаясь ответа, цапнул аппарат из моей руки.

Я обиделся, что меня приняли за карманника, приехавшего сбывать добычу, потянулся, чтобы выхватить аппарат, но барыга отвел руку назад.

— На бутылку пива меняю, — предложил он.

— Ты сдурел?! — возмутился я.

— Ладно, две бутылки, — согласился барыга. — А чего ты хочешь? С разбитым экраном у тебя его никто не возьмет.

— Не продаётся! — рявкнул я, отобрав мобильник.

И только через несколько секунд до меня дошёл смысл его слов. Я попытался ощупать пальцем мобильник, но не чувствовалось, есть там трещины или нет. Тут я вспомнил про свой фонарик, включил его и осмотрел мобильник в свете. Теперь всё было видно. Экран — вдребезги. Да и неудивительно. Последняя надежда объясниться с Аллой исчезла. По крайней мере, в ближайшие дни.

И тут меня осенило! Я вспомнил, что мобильник бережно сохранял номера, набранные последними. И найти этот список было проще простого — No, No, два раза стрелка влево, Yes...

— Что? — устало откликнулась Алла в ту же секунду.

— Аллочка, послушай меня, пока нам опять что-то не помешало! — начал я бодро, и, как мне казалось, последовательно и убедительно. — У меня две новости: одна обычная, другая плохая.

— Обычная — в смысле, напился... — В её голосе вопросительной интонации не чувствовалось.

— Можно подумать, я регулярно напиваюсь! — возмутился я. — Между прочим, мне только что пиво предлагали, я отказался...

— Поразительно, — произнесла Алла. — Ладно, сдаюсь.

— Обычная новость, что я тебя очень люблю...

— Саша, зачем ты меня мучаешь? — голос её дрогнул.

— А плохая новость... Алла, у меня всё плохо. Очень плохо. Хуже некуда. Ты ведь не всё ещё знаешь. Ты знаешь, что меня уволили с работы, что я разбил машину, что я влетел на такую дикую сумму, что в жизни таких денег...

— Сумма ещё не известна, — перебила Алла.

— Через час будет экспертиза, скажут.

— Сегодня? — изумилась Алла. — Авария была в пятницу, сегодня — вторник. А когда группа разбора? А кто делает экспертизу?

— Ну... мы в ГАИ там оформили все протоколы ещё в пятницу... — смутился я. — А чего разбираться? По-любому виноват я, нарушил правила...

— Кто проводит экспертизу?! — требовательно отчеканила Алла.

— Ну, это же их машина... Они там где-то у себя и проводят, автоцентр по улице Водников, мне ГАИ туда выписали это... Направление. Я же не застрахован?

— Саша, ты клинический идиот? — произнесла Алла, помолчав, и в её голосе снова почти не было вопросительной интонации. — Ты хоть вообще понимаешь, какой дикий бред ты мелешь?! Какой автоцентр? Какое направление из ГАИ? Ты понимаешь, что тебя разводят как самого последнего лоха, каких даже в лошиных заповедниках не осталось?!

— Почему ты так думаешь? — обиделся я. — Нет, они, конечно, подставились бортом специально, но и я сам виноват... Но экспертизу-то назначили в ГАИ. Скажешь, и ГАИ в сговоре?

— Естественно!

— И автосервис в сговоре?

— Естественно!!!

— Ага, всемирный заговор против Саши Тимченко. Паранойя.

— Саша!!! — закричала она. — Немедленно!!! Не вздумай туда ехать!!! Немедленно бери хорошего адвоката!!! Хочешь я найду? И немедленно...

— Алла, прекрати панику, — перебил я. — У меня другая идея, если сработает — всё будет нормально. Я тебе вообще не по этому поводу звонил, а по более серьёзному...

— Куда серьезней?! Куда?!

— Алла... — я глубоко вздохнул. — Со мной беда. Я — ослеп.

Трубка так долго молчала, что я уже испугался, что в мобильнике сел аккумулятор, и он выключился. Я бы не очень удивился — вполне логичный для этих дней поворот событий. Но Алла ответила.

— Ты не ослеп, Саша, ты ох...ел, — произнесла она упавшим голосом. — Господи, ну что я могу сделать? Ну что я могу?! Что?!

— Приезжай ко мне сегодня? — произнес я и замер.

— Приеду, — бесцветно ответила Алла. — Но очень поздно, после работы.

— Да хоть когда!!!

— Привезти что-нибудь? — бесцветно спросила Алла.

— Ничего! Только сама! Хотя...

— Да?

— Помнишь, ты говорила, что у вас в здании библиотека была для слепых? Захвати какую-нибудь книжку?

— Саша! Ты действительно перестал видеть?!

— Вижу, вижу, — успокоил я. — А как бы я носился по городу? Ты же это... хорошо ориентируешься в звуках? Шум улицы слышишь?

— Ладно, — вздохнула Алла, — давай до вечера, я тебя целую.

— И я!

Экспертиза

Когда я приехал на экспертизу, все уже были в сборе. Сердце ещё тревожно постукивало, но как только я вошёл в просторный гараж, гипотеза блестяще оправдалась. Красная спортивная иномарка уже издалека оказалась тем, на что я и надеялся — полированной грудой хлама, на которой не было живого места от подставных аварий.

А когда я походил вокруг, осматривая её, всё стало видно как на ладони. Алла была права — эксперт, разумеется, тоже всё знал и оценивал повреждения не первый раз. Я не спешил. Они тоже.

И начался блестящий спектакль, который играли специально для меня. Эксперт ходил вокруг машины, рассматривая слетевший капот и побитый бампер. Он озабоченно цокал языком. А уж когда приступил к ощупыванию здоровенной вмятины на борту, начал горестно вздыхать и охать, словно машина была его любимым и единственным ребенком.

А я, тем временем, искренне недоумевал, как всего лишь пару дней назад на полном серьёзе поверил, будто мой тёртый «Жигулёнок» и впрямь способен без особых потерь протаранить в корпусе новенькой спортивной иномарки такую немыслимую дырищу...

Первое действие закончилось, и начался второй акт. Эксперт начал называть цены. Цены очень впечатляли, хотя я понятия не имею, насколько они соответствовали реальным. Но оба кабана каждый раз возмущённо шипели и орали, что это ваще, это просто ваще, чтоб он сам за такие деньги ремонтировал или указал место, где за такие копейки отремонтируют такую тачку. Эксперт был непреклонен, вёл себя независимо и жёстко.

Кабаны швыряли ключи на капот и орали, чтобы им пригнали такую же новую. Но ключи швыряли аккуратно, чтобы не подрать краску. Эксперт говорил, что его слово — закон. Наконец, кабаны открыто предложили ему взятку...

Возмущение эксперта было неописуемым. Это надо было видеть! Он разорался, разматерился так, что мне стало за него страшно. Немного отдышавшись, эксперт в назидание сбросил общую сумму аж на тысячу долларов. И пригрозил, что сбросит ещё, если кто-нибудь попробует здесь вякнуть... Кабаны приуныли, пробурчали немного насчет того, что их вгоняют в нищету и пускают по миру. Причем эту мысль им удалось выразить, не используя никаких других слов, кроме жалобного мата.

Спектакль был окончен, и настал мой выход — все трое посмотрели на меня.

Я понял, что так красиво сыграть у меня не получится, но надо было хоть немного постараться. Первым делом я горячо поблагодарил эксперта за поддержку. Я даже пожал ему руку, чем немного озадачил. Затем я подошёл к машине и заявил, что как честный человек должен признать: хозяева машины правы. Машина пострадала намного больше, чем кажется эксперту, и многих повреждений он попросту не заметил. Тут уже напряглись все трое.

А я начал вкратце перечислять основные дефекты. Для начала показал пальцем на корпусе, где именно проходит шов, которым корпус сварен из двух разных машин. А заодно мимоходом объяснил, в каком месте днища приварена заплата непонятного происхождения. Мельком похвалил подвеску, но много рассказал про коробку передач, вынутую из автомобиля абсолютно другого типа и класса, и работавшую теперь едва ли не вопреки законам физики.

Затем вкратце описал общую коррозию кузова, а ради примера обозначил те места, где я берусь на спор проткнуть его пальцем. Затем перешёл к описанию многочисленных побоев от столкновений.

Кабаны сперва пытались меня перебивать и перекрикивать, но я никак не реагировал — продолжал тихо и спокойно рассказывать про их машину. Вскоре они смекнули, что из-за своих воплей многое пропускают. Они притихли и слушали внимательно всё, что я говорил. Могу спорить, кое-что было новостью даже для них самих, и, судя по прищуренным глазкам, кому-то теперь за это должно было сильно влететь.

Надо отдать им должное: кабаны хранили надменные и неприступные лица до последнего. Даже когда я зачитывал разные серийные номера на задней и передней части кузова, а также перебитый номер на двигателе — в свете фонарика всё это читалось прекрасно.

Кабаны дрогнули, только когда я напоследок прошёлся вдоль кузова и заметил, что у машины очень и очень необычная разводка поворотников: такая, чтобы иметь возможность мигать бортами в совершенно произвольной комбинации. Вот тут кабаны откровенно скисли. А затем — жутко напряглись, ожидая, что я сейчас с них самих потребую огромных денег.

Но я назвал лишь скромную сумму за крыло и фару. И мне её тут же без вопросов выдали. Что интересно — эксперт.

Окула

Первым делом я позвонил Алле и сообщил, что экспертиза закончилась, и я вообще ничего никому не должен. Алла отнеслась недоверчиво, но я пообещал всё-всё-всё рассказать ей вечером. Пока что мне и самому не верилось, что этот кошмар последних дней так неожиданно закончился.

Когда ты оказываешься полностью во власти обстоятельств и не имеешь никакой возможности ими управлять, поневоле становишься мистиком. Взвесив факты, я рассудил, что именно сегодня удача начала мне улыбаться. Винчестер с рабочего компьютера и зарплату я выбил, фонарик себе обустроил прекрасный, почти помирился с Аллой... почти... И полностью избавился от проблемы с иномаркой. А значит, можно обнаглеть и попытать счастья и в другом месте... Благо до вечера ещё далеко.

Визитка «Окулы» обнаружилась почти сразу, отзывчивые прохожие прочитали мне номер, трубку поднял сам Леонид Юрьевич, согласился принять меня сегодня же и объяснил, как добраться.

На этом везение стало иссякать. Офис «Окулы» располагался на территории какой-то воинской части так далеко за городом, что ехать туда на такси, как я планировал на радостях, казалось безумием даже в моей финансово-благополучной ситуации. Становилось понятно, каким образом Леонид Юрьевич оказался в тот день на проселочной дороге.

Пока я трясся в электричке и ждал пригородного автобуса, уже полностью осознал, что человеку без автомобиля для того, чтобы работать здесь, придётся бросить город и переселиться в один из ближайших поселков. Но самое печальное — у меня стали появляться упаднические мысли, зачем я вообще сюда еду, если теперь... Но думать об этом я себе не позволял — каждый раз на этом месте мысленно нажимал у себя в голове клавишу «Reset» и перезагружал направление мыслей заново, стараясь думать на любую другую тему, кроме компьютеров. Получалось неважно.

Документы у меня проверили трижды: на проходной у входа в военный городок, на вертушке при входе в пятиэтажное здание, напоминавшее бывший советский НИИ, и ещё на пятом этаже, где и располагался офис «Окулы». Покосились на фонарик, висящий на шее, но ничего не спросили. Фонарик работал, светил на полную.

Леонид Юрьевич принял меня в своём кабинете. Он был деловит и приветлив, хотя у меня сложилось четкое впечатление, что ему совсем не до меня. На его столе всё время по очереди звонили оба телефонных аппарата, а один раз в дверь постучался молоденький военный и с порога скороговоркой начал «тарищ генерал...» — к моему огромному удивлению. Но Леонид Юрьевич поднял руку и военный исчез. В том, что он действительно генерал, у меня теперь не было повода сомневаться. Было стыдно за то, как я с ним запанибратски болтал в его машине по пьяни... Хотя, может ему как раз понравилась открытость?

— Александр, — бойко начал генерал, — парень ты, я вижу, неплохой, только много пьешь.

— Один раз всего было... — пробурчал я.

— Не спорь! — помахал рукой генерал. — Говорю: много пьешь. Вижу. Прекращай.

— Ладно, — кивнул я.

— Как там твои проблемы? — вспомнил генерал. — Что-то у тебя с машиной было?

— Всё в порядке, — сказал я. — Всё уладил.

— Молодца! — кивнул генерал, энергично разрезая ладонью воздух. — С девочкой помирился?

— Почти... — улыбнулся я.

— Значит так: испытательный срок — месяц. Сейчас сюда зайдет Никита, твой будущий начальник по компьютерам. Он покажет твоё рабочее место. Для нашего отдела кадров приготовить: две фотографии, военный билет в порядке? Трудовую книжку...

Дальше тянуть было нельзя.

— Леонид Юрьевич, — начал я, покусав губу. — Есть небольшая проблема...

— Слушаю.

— Я... В общем... Даже не знаю, с чего начать...

— С главного, — уверенно сказал генерал. — Всегда с главного.

— С главного... Помните, я вам тогда ещё сказал, что у меня что-то с глазами случилось? Ну и... в общем, я больше никогда... — я умолк и выпалил: — Никогда не смогу работать на компьютере! Нет ли у вас для меня другой работы?

Генерал недоуменно побарабанил пальцами.

— Глаза беречь надо, — сказал он. — Какое у тебя сейчас зрение?

— Очень у меня неправильное сейчас зрение, — буркнул я. — Вижу не то, что надо.

— В каком смысле? — насторожился генерал.

Я вздохнул и начал перечислять.

— Лицо я ваше вижу плохо: мимику-то различаю, а вот какие у вас брови, какое выражение глаз, румяные ли щеки — этого я не знаю. Я и знакомых теперь узнаю с большим трудом — по форме лица, носа и посадке глаз. Но зато вижу внутренние органы, кости... — Я заметил, как генерал подобрался, принюхался, не пахнет ли спиртным, а затем поглядел на меня как на ненормального. Поэтому я быстро добавил: — Вижу у вас следы от перелома ребер и металлическую вставку на правой ключице. Вижу ваш письменный стол насквозь и шкаф. В столе...

— Стоп, — сказал генерал и положил ладонь на стол, словно хотел его прикрыть. — Ну-ка, объясни?

— Не могу объяснить, — вздохнул я. — Просто вместо световых волн я вижу звуковые. Так получилось...

— А нукась, — крякнул генерал, вынимая из ящика стола дискетку. — Что на этой дискете записано?

— Леонид Юрьевич, вы не поняли, — я вздохнул. — Дискеты читать не умею. Я не экстрасенс, не фокусник и не больной на голову. И не белая горячка у меня. Просто... заболевание такое. Неизвестное науке. Вижу только то, что для звуковых волн прозрачное. То есть — всё...

— Так... — генерал задумчиво чесал подбородок, размышляя, как следует ко мне относиться. — Ну... а что у меня в верхнем левом ящике стола? — дал он мне шанс.

— В верхнем левом ящике стола у вас... — я глотнул. — Не пойму. То ли...

— Не поймёшь? — прищурился генерал, словно уже уличил меня во вранье.

— Не пойму: то ли бублики такие маленькие, то ли баранки такие большие...

Генерал обескуражено выдвинул ящик, достал пакет и стал внимательно изучать ценник.

— Изделие хлебобулочное, — пробормотал он удивленно, — читай!

Он развернул ко мне пакет тем местом, где, видимо, была этикетка.

— А вот читать я больше не могу, — вздохнул я и, увидев его непонимающий взгляд, пояснил: — Если б вы из баранок слово какое-нибудь выложили... Или из картошки... — Я оглянулся. — Вот, стенку видите? Под самым подоконником, где батарея, но чуть левее? Там под слоями штукатурки, где цементом заливали, из камушков выложено «ДМБ-78«... Какие-то идиоты из стройбата, которые здание строили, себя увековечили. Можете расковырять штукатурку, проверить...

Леонид Юрьевич долго и печально смотрел в сторону окошка, словно тоже видел эти камушки сквозь штукатурку.

— А здесь ты, брат, сильно привираешь, — произнёс он очень медленно и очень задумчиво, — не 78, а 73. И не идиоты из стройбата, а инженерный взвод...

— По-моему, все-таки 78... — Я направил фонарик на стенку.

— В семьдесят восьмом, — строго сказал генерал, — я уже после дембеля и на сверхсрочной послужил, и училище закончил, и высшие офицерские, и майора получил... А ну-ка, ну-ка? Что это у тебя за штука на шее?

— Ультразвуковой фонарик. Пищит.

В это время в кабинет постучался рослый парень.

— Вот это наш новый программист? — с порога спросил он.

— Не-е-е, это не пойми кто... — задумчиво покачал головой генерал. — Никита, собери-ка наших техников и вызови Палыча из госпиталя, пусть окулиста прихватит и кого-нибудь из хирургов...

— Э! — Я испуганно вскочил.

— Спокойно, спокойно, — помахал рукой генерал. — Никто тебя резать не будет. Обследуют, посмотрят. Надо ж понять, что за черт побери?

* * *

Обследовали меня часа три, я уже сам был не рад, что ввязался в эту историю. Хотя идея хорошенько обследоваться у врачей не покидала меня с того момента, как это всё началось. Но не идти же к терапевту в районную поликлинику? А тут тебе под боком неплохой военный госпиталь... Единственное, что я им не объяснял — как и почему это началось. Отмалчивался: мол, не помню, напился, проснулся в лесу и вижу, что вижу... Ну, сами посудите, зачем мне ещё полное обследование психиатра?

Сначала мне, разумеется, не верили, и пришлось показать пару фокусов. Тут сбежался, по-моему, весь госпиталь и вообще все, до последнего слесаря. Меня и прослушивали, и просвечивали, и на рентген водили, и чего только не делали. Затем физики отобрали меня у медиков и увели в свою лабораторию, заваленную приборами. По большей части — допотопными, но были там и очень любопытные штуки. Физики чесали в затылках и ставили эксперименты, из которых самый простой был — найти спрятанную вещь. Отдельно и очень подозрительно исследовали фонарик, пока я не доказал, что эта штука лишь слегка помогает мне с мелочами, но я прекрасно вижу и без неё. Я был уже на сто процентов уверен, что они всё поняли. По крайней мере, на меня никто не смотрел с подозрением — наоборот, больше не спорили со мной, согласно кивали, когда я объяснял и показывал, а затем переглядывались и лишь удивлённо пожимали плечами...

Наконец я снова очутился в генеральском кабинете. В сопровождении местного светила физики — бородатого дядьки, который представился Кузьмой. И местного светила науки — я так понял, это и был Палыч. И плюс местный компьютерщик — мой несостоявшийся начальник Никита. Но он уже давно молчал.

— Значит, так, — бодро начал Палыч, потирая свои пухленькие ладошки. — Что касается глаз: есть следы, есть следочки! След от ожога сетчатки на обоих глазах! Но не фатальный, нет. Видеть бы он с этим мог. А вот рефлексы... Рефлексы отсутствуют! Зрачок овальной формы, на свет не реагирует, будто глаза оторваны от мозга! А это не симулируешь. Так что глаза у него действительно ничего не видят, факт.

— Так, — хмуро кивнул генерал. — А чем же он видит? Задницей что ли?

— Почти! — обрадовался Палыч и хихикнул. — Задери майку! Майку задери!

Я уже начал понимать, что меня здесь за человека не держат.

— А ну держи себя в руках! — рявкнул я на Палыча обиженно. — Морскими свинками будешь командовать в госпитале! А я, между прочим, человек.

Палыч смущенно кашлянул и потупился.

— Ну-ну... — миролюбиво протянул генерал. — Саша, не надо нервничать, мы ж не враги тут собрались... Пожалуйста, покажи, что у тебя под майкой.

В который раз за сегодняшний день я нехотя задрал майку.

— Тощщий какой, — заявил генерал. — А больше ничего не вижу.

— Вот оно! — Палыч стал водить пальцем. — Здесь мы наблюдаем что? Мы наблюдаем на коже живота и груди едва различимое овальное пятно — вот, вот оно начинается, где пальцем показываю, вот граница! — овальное пятно темноватого оттенка и непонятного генеза. Напоминает пигментный след от солнечного загара. В коже изменений нет — ровная, эластичная. Но... — Палыч обижено на меня покосился. — Пробу ткани он взять не дал. Больно ему там, щекотно ему...

— Не понял, — сказал генерал. — Ну пятно, ну и?

— Он им видит, этим пятном! — оживленно подхватил физик Кузьма. — Если, конечно, не брешет...

— Он не брешет, — покачал головой генерал и украдкой оглянулся на штукатурку возле батареи.

— Да не может такого быть! — с жаром заявил Кузьма. — Это сказки! Миф!

— Но он же видит, — напомнил генерал.

— Не может он видеть звук! — Кузьма и начал загибать пальцы. — Во-первых, если бы он видел звук, то все предметы представлялись бы ему зеркальными. Потому что любой предмет звук хоть немного, да отражает. Даже куски поролона! А они — по его словам — разноцветные.

— Куски поролона? — удивился генерал.

— Предметы! — со значением поднял палец Кузьма. — Разноцветные!

— В зависимости от освещения, — мрачно вставил я. — В смысле — от высоты звука...

— Вот! — Кузьма многозначительно перевел палец на меня. — Брешет! Мы проверяли: воду он видит всегда синей. И в ультразвуке, и в инфразвуке, и на частоте музыкального камерто...

— Не вру! — обиделся я. — А действительно вижу любую жидкость синей. А человеческое лицо — всегда жёлтым. А почему — не знаю! У меня даже моча, пардон, синяя.

— Мочи мы набрали! — похвастался Палыч. — Нормальная моча, хорошего кукурузного цвета! Завтра биохимия будет готова...

— И? — сухо спросил генерал.

— Далее! — Кузьма энергично загнул второй палец и потряс кулаком. — Есть принцип звуковой локации, согласно которому невозможно различить объект, если он меньше половины длины звуковой волны!

— Поэтому я и пользуюсь фонариком! — вставил я.

— Нет, брат! — покачал головой Кузьма. — Не проведёшь! — Он повернулся к генералу. — Мы измеряли: он и без фонарика различает предметы куда лучше, чем можно было бы ожидать в тех звуковых диапазонах, в которых мы в лаборатории...

— Да, вижу! — разозлился я. — И плевал я на вашу физику! Вижу, и всё тут!

— Действительно, — удивился генерал, — различает же?

Кузьма помахал рукой, где два пальца уже были загнуты, а остальные торчали врастопырку.

— Сколько пальцев? — строго спросил он меня.

— Три, — сказал я.

— Вот! — Кузьма торжествующе обвел взглядом комнату. — А такие мелкие детали в звуковых волнах неразличимы.

— Но... — возмущенно начал я.

— Три! — Кузьма торжествующе загнул третий палец. — Он, якобы, хорошо видит сквозь стену, если за стеной шум! Но по законам физики он ни за что не смог бы различить отраженные контуры сквозь такую звукоизолирующую преграду, как стена! В лучшем случае, он видел бы стену как мутную преграду, а в ней размазанное пятно от источника звука! Но ни в коей мере не от других предметов, отражающих...

— Какие вы все умные! — обиделся я.

— Скажу более, — невозмутимо продолжал Кузьма. — Сколь-нибудь внятное зрение в звуковых волнах в принципе невозможно, потому что миллионы звуковых отражений от всех предметов накладывались бы одно на другое и картина получалась бы совершенно неразборчивой. Не говоря уже о том, что угасание звуковой волны такое быстрое, что уже на расстоянии пары метров...

— Отставить! — Генерал поднял ладонь. — Я всё понял. Кузьма, так какой диагноз ставит физика?

— Ну... — Кузьма сразу потерял энтузиазм и поморщился. — Что-то он здесь темнит... Как-то он нас пытается дурить... Надо понять, как и чем.

— Ясно. — Генерал перевел взгляд на Палыча. — А что у нас говорит медицина?

— Ну... — Палыч неуверенно поскреб лысину. — Нельзя спешить с выводами... Надо взять анализ тканей... Сделать энцефалограмму зрительных зон мозга... Хорошо бы ещё...

— Ясно. — Генерал повернулся к моему несостоявшемуся начальнику. — Никита, а у компьютерщиков какие идеи?

— В принципе, — задумчиво начал Никита, — медицина и физика говорят правильно... Но это правильно до тех пор, пока мы имеем дело с каким-то ухом, которое подключено к мозгу напрямую. А если предположить, что не напрямую? А если первичной обработкой звуковых сигналов занимается некий супермощный процессор?

— Компьютер? — уточнил генерал.

— Не важно, компьютер или опухоль мозга или что-то ещё... Если этот процессор какими-то немыслимыми алгоритмами перерабатывает все сигналы от каждой точки этого пятна... Или чем он там видит звук... А затем этот процессор транслирует в мозг лишь визуализацию — то есть свою версию происходящего, картинку, которую сам построил и смоделировал...

— То? — Генерал вопросительно качнул головой.

— То этим вполне можно объяснить, почему его взгляд не теряется среди миллионов звуковых отражений, и почему вода представляется ему именно синей, и почему он различает изображение даже через стену...

— И почему? — живо спросил генерал.

— Да не может этого быть! — с жаром перебил Кузьма. — Законы физики никто не отменял! Учите физику, граждане, учите! Учение — свет!

Из его горла шла такая яркая волна, что я воочию убедился, что учение — действительно свет, особенно когда громкое.

— Отставить, — решительно начал генерал, но Кузьма, забывшись, снова его перебил.

— Вот! — завопил он и указал на меня пальцем. — Вот последний вопрос: звук-то идёт со всех сторон? А он говорит, что видит только спереди! А сзади? Куда теряется звук? Может у него в брюхе звуковой изолятор стоит? Нет там никакого изолятора! Спрашивается, почему звуки сзади не мешают ему видеть звуки спереди?

— И почему? — генерал с любопытством повернулся ко мне.

— Спасибо вам за всё, Леонид Юрьевич, — вздохнул я. — Поздно уже, а у меня ещё одна встреча очень важная. Пойду я.

— Как это знакомо! — всплеснул руками Палыч. — Так всегда в медицине и бывает! Объявится феномен, а как начнёшь спрашивать у феномена подробности — так сразу «мне пора», «я спешу»... — Он задумчиво прижал свой нос указательным пальцем, постоял так, погрузившись в мысли, затем решительно цыкнул зубом, поднял палец вверх и начал: — Был у меня случай, ещё когда под Казанью служил. У нас в госпитале солдатик пытался от службы закосить. Так знаете, чего придумал? Коленки у меня, говорит, на обеих ногах не сгиба...

— Смир-на! — скомандовал генерал тихо, но так властно, что даже я невольно подтянулся. — Я вот что думаю... — обратился генерал ко мне. — Саша, если ты с компьютером работать не можешь, то мы найдём тебе другую работу!

— Подопытной крысой, — хмуро кивнул я. — Которая скрывает, что на самом деле — морская свинка.

— Ну, зачем ты так? — обиделся генерал. — У нас есть разная работа. Хорошая, полезная. Вот, ты хорошо видишь сквозь штукатурку. А мы — сети прокладываем в зданиях! И, прежде чем долбить и сверлить наугад, лучше будет, чтоб ты поглядел, что там... Понимаешь? Это я так, фантазирую, первое, что на ум приходит... Но ты, это... не это...

— Спасибо, Леонид Юрьевич, — сказал я. — Большое вам спасибо. Я серьезно подумаю над вашим крайне ценным предложением. А сейчас мне пора. Разрешите откланяться?

— Уф-ф... — грустно надул щеки генерал, который всё прекрасно понимал. Он ещё раз печально глянул на штукатурку и развел руками: — Никита, ты сейчас в город? Отвезёшь его?

Коляныч

Никита был примерно моего возраста, и оказался на редкость вменяемый и толковый. Я думал, что дорога превратится в очередной допрос о моём зрении, но Никита повёл себя на редкость корректно и ни разу не вернулся к этой теме. Всю дорогу мы болтали о компьютерах, а под конец случайно выяснили, что даже некоторое время назад вовсю переписывались с ним в одном техническом форуме по программированию. Мне стало вдвойне обидно, что я не смогу у них работать, пусть даже это находится у чёрта на куличках. Хотя, на машине мы доехали всего за час.

Никита предложил добросить меня до дома, но мне совсем не хотелось, чтобы генерал и компания знали, где я снимаю квартиру. Поэтому я попросил высадить меня у перекрестка, после которого Никита сворачивал. Я вылез из машины, огляделся — и вдруг сообразил, что в этом районе живёт Коляныч.

Время ещё было, и я неожиданно решил заглянуть к нему. Вдруг я понял, насколько все эти дни мне не хватало хорошего старого друга, который бы, по крайней мере, смог меня выслушать, а, может, и помог бы. Хотя бы советом.

Чисто машинально я купил в ларьке бутылку водки и решительно зашагал к дому Коляныча. Поднявшись по лестнице на третий этаж, я остановился возле его двери и прислушался. С точки зрения ушей, стояла тишина. А вот с точки зрения уха... Коляныч дома был, и я его видел — он сидел в комнатке за компьютером. Из плохоньких динамиков вылетали разноцветные всполохи, а Коляныч в такт им чуть дергался — то вправо, то влево. Коляныч самозабвенно играл в компьютерную игрушку — как последний подросток. Здоровый дядька, жена, дочка, и на тебе — увлеченно гасит каких-нибудь чертей. Жены и дочки дома не было, видно, они остались на даче.

Я нажал кнопку звонка, ярко осветив прихожую оранжевыми переливами. Коляныч вздрогнул, но даже не обернулся, только испугано подкрутил звук динамиков, сделав его тише. Я снова нажал кнопку звонка. Коляныч нехотя вылез из кресла, на цыпочках подошёл к двери и посмотрел в глазок. Я спрятал бутылку за спину, невольно поднял подбородок, будто сидел в кресле фотографа, и замер, ожидая, что он откроет. Коляныч смотрел в глазок долго, но так и не открыл. Вместо этого развернулся и тихо-тихо побрел в комнату.

Я ещё раз позвонил, затем сложил ладони рупором у замочной скважины и прокричал:

— Коляныч!!! Это я, Шуршик!!!

Коляныч остановился в нерешительности, тихо вернулся к двери и замер.

— Коляныч!!! — снова закричал я. — Прости, если я тебя чем-то обидел на даче! Был очень неудачный день! Я ненадолго! Просто поговорить надо!

На лице Коляныча я разглядел сомнение. Он помялся, с тоской обернулся на компьютер и долго смотрел. Затем поглядел на свои часы и с досадой потер кулаками глаза. Ни фига он не обиделся, мы и не так, бывало, ругались. Ему просто не хотелось непрошеных гостей.

— Коляныч! — сказал я строго. — Я ж тебя вижу! Зачем ты так, а? Если я пришёл не вовремя или тебе рано вставать, или занят, ну можно же приоткрыть дверь и объяснить? Я пойму и уйду. Мы ж друзья уже двенадцать лет, ты меня променял на компьютерную игрушку?!

Коляныч занервничал и начал грызть кулак, но капитулировать не собирался. Он отступил в комнату, прижался к стенке и стал оттуда аккуратно выглядывать и осматривать дверь, прикидывая, могу ли я его видеть или это шутка?

— Коляныч, — сказал я. — Честное слово, это просто обидно! Просто плевок в душу!

Я уже собрался уйти, как вспомнил, что последним, кому я звонил в ту пятницу, был как раз Коляныч — я спрашивал, чего привезти на дачу. Вынув мобильник, я отсчитал вслепую те номера, что набирал за эти дни и нажал кнопку. И попал.

Мобильник Коляныча, лежащий на мониторе, зазвонил бойко. Коляныч скрылся в комнате, тихо-тихо прикрыв дверь, и подполз к мобильнику.

— Слушаю? — сказал он тихо, но бодро. — Шуршик, ты? О, привет, рад, рад! Ты откуда?

— Я у твоей двери стою.

— Ну, надо же... — совсем натурально огорчился Коляныч. — Ты б предупредил, я совсем не дома...

— Думал, в гости зайти, совет нужен...

— М-м-м... денег одолжить на ремонт той иномарки? — аккуратно спросил Коляныч.

— Ну, надо ж... — с чувством вырвалось у меня, но я мигом взял себя в руки и продолжил: — Ну надо ж иногда и просто встречаться? А с иномаркой всё обошлось, вообще деньги не нужны. Совет друга нужен.

— Про Аллу? — догадался Коляныч.

— И про Аллу тоже... Слушай, а ты далеко от дома?

— Я... — начал было Коляныч, но я перебил.

— Смотри, вот если б я пока сходил к маркету, пивка купить или водочки, а минут через пятнадцать вернулся... Тебя ещё не будет дома?

Коляныч скуксился и поглядел на экран.

— Не-е-е, Шуршик, — протянул он. — Я вообще на другом конце города, сегодня никак не складывается...

— Коляныч, — сказал я напоследок, хотя и сам не понимал, чего от него хочу. — А ещё я извиниться хотел... за дачу. Я тебе наговорил, небось, всякого? Я не помню...

— Брось, брось! — энергично заверил Коляныч. — Что ж я не понимаю, с кем не бывает... Мне ты вообще ничего не говорил, только Баранова козлом назвал, ну и Аллу... Сукой страшной...

— И всё? — обрадовался я. — Не врёшь?

— Шуршик, я тебе когда-нибудь врал?!

— Ага, — сказал я. — Ну, да. Ага. Ну, лады. Не пропадай.

— Ага, салют... — кивнул Коляныч, но вдруг оживился. — Стой! Слушай, а ты случайно не проходил седьмой уровень в «Дабл-Крэш-Мастер»? Не в курсе, где у них там...

И я уже открыл рот, чтобы сказать ему всё, что о нём думаю, потому что в этот момент мне вспомнился целый ворох случаев, ещё со времён института, когда Коляныч вот так же по-подлому юлил и уходил в сторонку. И делал вид, будто его тут нет, когда от него требовалось что-то важное и срочное, но слегка обременительное. Я даже вспомнил, как меня чуть не выгнали с третьего курса, из-за того, что Коляныч выпросил у меня переписать толстенный отчет по практике и клялся, что привезёт его в институт рано-рано, к тому часу, который мой личный куратор, старикан редчайшей злобы и лютости, назначил мне для зачета. И не привёз. Куратор развел руками и улетел на полгода в Венгрию, а меня не отчислили только чудом. А Коляныч долго рассказывал очень убедительные сказки, как привозил, но меня не было, а кафедра закрыта, аудитория закрыта, а он ждал...

Я бы наверно много сейчас ему сказал, но тут произошло то, чего я ждал весь день — аккумулятор в моем телефоне наконец-то пискнул и разрядился. Я сунул в карман потухший мобильник и поехал домой.

Алла

На ступеньках крыльца сидела Алла. Опустив голову, ёжась, как девочка, в промозглом плащике и подложив под себя толстенный фолиант.

— Здравствуй... — сказала она бесцветно.

— Аллочка... — опешил я. — Ты же сказала, что будешь поздно? Я как раз планировал и пол подмести и... кстати, картошки нажарить.

— Да... — так же бесцветно ответила Алла. — Я всё перенесла, всё отменила, отовсюду вырвалась... Сорок минут сижу, мобильник твой выключен... — Она внимательно меня оглядела и поморщилась. — Опять водку купил? Я не буду точно.

— И я не буду, это по случаю... — Я попытался обнять её и поцеловать, но Алла сухо отстранилась.

В гробовом молчании мы вошли в квартиру. В гробовом молчании Алла нашарила выключатель и щелкнула им. В гробовом молчании мы синхронно повесили на вешалку плащ и куртку. В гробовом молчании расселись на кухне, подальше друг от друга, а на табуретку между нами взгромоздился Гейтс.

— Что я здесь делаю? — наконец, медленно проговорила Алла, ни к кому не обращаясь.

— Чаю хочешь? — быстро спросил я, потому что понял: в следующую секунду она поднимется и уйдёт.

— Нет.

— Объяснений?

— Нет.

— Признаний? Обещаний? Извинений?

— Нет.

— Скандала?

— Нет, — ответила она, помедлив какое-то мгновение.

— Меня?

— Нет, — ответила Алла, подумав, наверно, целую секунду.

— Вот так... — вздохнул я.

— Так, — безучастно произнесла Алла.

— Еды?

— Нет.

— В туалет? — предположил я, глянув более внимательно на её мочевой пузырь.

— Ой, кстати... — Алла очнулась, поднялась и вышла в коридор.

Когда она вернулась, я уже точно знал, как мне себя вести и куда повернуть разговор, чтобы растопить лёд.

— Чаю? — повторил я.

— Нет.

— Фокусов? — я прищурился тем местом, где у меня когда-то были глаза.

— Мало фокусов? — напряглась Алла. — Что ж, валяй...

Я огляделся в поисках, с чего бы начать, и наткнулся взглядом на её сумочку. Поставив сумочку на стол, я без предисловий начал перечислять, что лежит внутри. Ничего там такого особенного не лежало — обычная дамская чепуха. Честно говоря, планировал я удивить Аллу, а после уже начать рассказывать обо всём — чтоб не на пустом месте твердить про слепоту. Но я бездарно промахнулся.

— Достаточно, — произнесла Алла, взяла сумочку, вышла в коридор и начала одевать сапоги.

— Ну что случилось?!

— Ничего, — выговорила она бесцветно. — Теперь прощай.

— Да что случилось-то?! — не выдержал я.

— Всё хорошо, Саша. Всё хорошо. Очень полезный, нужный фокус — перерыть мою сумку, пока я вышла в санузел. С четвертого класса со мной таких фокусов не проделывали...

Я шумно вздохнул, решительно шагнул вперед, схватил её за плечи, обнял и изо всей силы прижал к себе.

— Пусти, гадёныш!!! — завизжала Алла, пытаясь вырваться, но я держал её крепко. — Больно, пусти!!!

— Аллочка, солнце моё, — сказал я. — Ты ведь сумочку свою с собой брала...

Она хотела что-то ответить, предположить, в какой момент до этого я успел перерыть сумку, но решила не унижаться до подобных бесед. Вместо этого гордо вскинула челку и, видимо, уничтожающе посмотрела мне в глаза. Наверно я бы не выдержал этого взгляда и отвел глаза, но только сейчас у меня их там не было. Алла стояла неподвижно, чуть откинувшись в моих объятьях, а я видел только её живот — скомканные шланги кишечника, бесформенные комья желез, артерии, слегка полыхающие зловещим багрянцем. Всё это жило, пульсировало, дышало и пробулькивало газовыми пузырьками сквозь комья переваренной слизи. И, наверное, всё вместе это было именно моей Аллой, Аллочкой... Моей девочкой, женщиной, красавицей... Наверно, всё это было ею... Наверно...

— Ну-ка! — тревожно сказала Алла. — Ну-ка посмотри на меня! — она вывернулась из моих объятий, схватила ладонями мои щеки и развернула мне голову чуть вбок. — Не мигай! — крикнула она. — Смотри мне в глаза! Смотри-и-и!!! — она перешла на визг, а затем судорожно зашептала. — Господи, Сашенька, что это?! Что с тобой?! Я никогда такого не видела! Что у тебя со зрачками?! Смотри на меня, не мигай! Саша! Что это?!

Она рывком отскочила от меня. И я уже подумал, что она всё поняла, а что не поняла — я сейчас объясню, и всё будет хорошо. Но она лишь прошептала в отчаянии:

— Как давно ты употребляешь наркотики?

И застыла немым укором.

— Пфу ты, мать! — разозлился я. — Совсем с ума сошла?!!

— Да ты посмотри на свои глаза в зеркало! — она потащила меня в санузел. — Посмотри!!!

— Да не вижу я зеркал!!! — рявкнул я так, что эхо полыхнуло изо всех щелей крошечной квартирки. — Ты можешь меня просто выслушать?! Просто! Один раз! Пятнадцать минут?! Просто выслушать?! За все эти дни?! Один раз выслушать?!

— Наверно... да... — тихо кивнула Алла, медленно села на пол в прихожей, прислонилась спиной к стенке и вытянула вперед свои длинные ноги.

Я сел к стенке напротив и протянул свои ноги вдоль её ног. Посередине на наших коленках разлегся любопытный Гейтс. И я начал рассказывать. Про всё, кроме корабля. Про то, как шёл через лес, как начал видеть, как ловил попутку и познакомился с генералом. И про картошку рассказал, махнув рукой в комнату, где весь пол был ею завален.

Алла действительно не перебивала, и я рассказал всё по порядку. А затем для подтверждения предложил показать фокусы. Алла особо и не требовала доказательств, настолько она была ошарашена тем, что услышала. Это я настаивал. Фокус был чепуховый — я ушёл в комнату, а она расставила картофелины на пустых полочках моего холодильника и закрыла дверцу. А я вернулся и рассказал, сколько картофелин на какой полочке, и как они сложены. Алла помолчала, и вдруг произнесла:

— Так это значит... что ты меня всё-таки любишь? — и бросилась ко мне на шею. — Господи, Сашенька, как я люблю тебя!

Вот такая логика. И всё было хорошо, лёд растаял совершенно, и мы снова стали прежними. Пили чай, валяли дурака, хохотали на всю квартиру.

Нашли в прихожей толстый фолиант, который принесла Алла. Это была старая потрепанная детская книга — здоровенный кирпич со страницами из толстого картона, где были выбиты точки. На отдельной картонке была сама азбука Брайля. Мы повалились на диван, я включил свой ультразвуковой фонарик, развернул перед животом азбуку, и мы начали учиться читать. Алла называла буквы, а я пытался запомнить, как они выглядят. Вскоре выяснилось, что азбука совершенно не предназначена для видящих нетрадиционно — буквы запоминались с трудом и на вид были похожи. А чтобы разглядеть мелкие точки, приходилось очень сильно напрягаться. Читать же их пальцами, как положено, было слишком скучно. Я предложил оставить пока азбуку и попробовать хоть что-нибудь прочесть по книге. Буква за буквой, мы перевели название. Вся эта толстенная книга называлась «Сказка про мышонка», видно, текста там было совсем немного. Не прошло и десяти минут, как мы расшифровали первую фразу. Фраза оказалась такой: «У одного мышонка не было Дня рождения». Мы переглянулись, попытались это осмыслить, но осмыслить не удалось. Я сказал, что если так пойдет дальше, то я лишусь не только зрения, но и рассудка, поэтому пока обойдусь без книг. Фолиант с азбукой полетел на пол, и мы остались на диване вдвоем, и больше нам никто не мешал.

Алла погасила свет, который ей мешал, и мы валялись на диване тихо-тихо, чтобы свет не мешал мне. И почти всё было хорошо. Почти — потому что мне очень хотелось смотреть в её глаза, дышать в её ушко, любоваться её потрясающими бровями и волосами, которые обычно в полумраке слегка растворялись и потому приобретали совершенно сказочные формы.

Но ничего этого больше не было. Я вслепую тыкался ртом в её нос, лоб, подбородок, а перед моим взором от края до края был совершенно иной мир — чудовищный, багровый, пульсирующий. Нелепыми механизмами в суставах вертелись кости, а изредка из суставных сумок вылетали красные искры. Острые углы извивающихся позвонков напоминали хребет обглоданной рыбы. Ребра шевелились как пальцы гигантского костлявого кулака, то сжимая сверкающие мешки легких, то приотпуская. Сердце стучало громко, как молоток, и быстро, как мигалка на милицейской машине. А на переднем плане шевелились скомканные в кучу мотки шлангов, бугристых подушечек и пузырей. В желудке плескался чай, бился как прибой на море, высекая искры. По кишечнику двигались слизистые комки бутерброда, а между ними сновали поблескивающие пузырьки... Может, всё это и было моей Аллой, женщиной, девушкой, девочкой, и, наверно, мне бы удалось в конце концов убедить в этом свой разум. Но убедить в этом мужской организм было невозможно.

— Что-то не так? — Алла вдруг замерла и приподнялась.

Я промолчал.

— Ты меня не хочешь... — пробормотала она. — Ты меня больше не хочешь...

— Очень хочу! — соврал я. — Просто я так сегодня устал...

— Что-то не так со мной? — спросила Алла с утвердительной интонацией.

— Что-то не так со мной! — заверил я. — Со мной! Что ты хочешь? Ты хочешь выработать во мне мужской комплекс? Чувство неполноценности, да?

Алла зашевелилась, змеёй выползла из-под меня и нервно села на диване, натянув одеяло по самые плечи.

— Ты меня любишь? — спросила она. — Честно?

— Люблю.

— Врёшь.

— Нет.

— Я чувствую... — она вдруг всхлипнула. — Я чувствую, что стала тебе противна!

— Да нет же! Нет!!! — крикнул я.

— Поклянись, что я тебе не противна!

— Не противна!

— Поклянись! Скажи: я клянусь, что ты мне не противна!

— Я клянусь, что ты мне не противна... — пробарабанил я.

— Чем клянёшься?

— Да всем клянусь! Алла, что ты делаешь? Зачем ты это делаешь? Зачем?!

— Я чувствую... — она нервно вдохнула. — Так надо... Лучше уж так, раз и навсегда... Поклянись чем-нибудь святым!

— Святым!

— Святым для тебя. Что для тебя святое? Любовью нашей поклянись!

— Алла, ты взрослый умный человек! Физик! Тебе не пятнадцать лет! Что же это за детский сад? Где логика? Если б я тебя не любил, я бы поклялся нашей любовью в чём угодно!

— Тогда поклянись жизнью своей матери... — вдруг твердо отчеканила Алла.

— Извини, но такими вещами я не клянусь никогда, — ответил я, прикусив губу.

— Всё ясно... — она принялась растерянно шарить по дивану в поисках трусиков и лифчика. — Какая же я дура... Поверила... Ослеп... Звуковой глаз... — Она опустила босые ноги на пол, яростно пнула под шкаф попавший под ногу бугристый шарик и с омерзением выдала: — Картошка!!! Телефон мой записывал!

Я завернулся в одеяло, но оно просвечивало насквозь. Алла умолкла, вышла в коридор и оттуда лишь нервно поблескивала синими искрами шуршащего плаща.

«Жж... Жжж-ж-жиииииии!» — ярко вспыхнула молния на одном сапоге, и кровавым маяком зло ударил в пол каблук. «Щ... Щщщщ-щ-щ-щииии!» — полыхнула молния на другом сапоге, и снова блеснула злая вспышка кровавого каблука. Я знал, что останавливать её бессмысленно. Защелка входной двери искрилась долго и нервно, но в итоге поддалась. Радиоактивной зеленью пронзили коридор лучи дверных петель. А затем в прихожей, что было сил, полыхнул красный пожар — яркий огонь ворвался в комнату, опалил пространство и растворился, глухо поворчав из дальних углов. И где-то там, на лестнице, забились кровавые маяки каблуков, отсчитывая ступени с предпоследнего этажа на первый.

Гейтс

Я лежал, не думая ни о чем. Мне хотелось спать, хотелось есть, хотелось выпить злосчастную бутылку водки, но больше всего хотелось вот так вот лежать в абсолютной тишине — не двигаться и не думать. И некоторое время мне действительно казалось, что мир хоть на чуть-чуть обрел покой и порядок. Не знаю, может, я бы так и заснул...

Но в какой-то момент этажом выше появились сосед и соседка. Похоже, вернулись из гостей. Долго болтались в лифте, долго сверкали ключом вокруг замочной скважины. Затем долго и ярко снимали ботинки и шлепали по полу босыми ногами, а между ними носилась и цокала их дебильная собачка.

Пошатавшись по квартире, эти две толстые немолодые туши врубили музыку, да так, что раскатистое «гумс-гумс» я мог расслышать даже собственными ушами. Музыка полыхала сквозь перекрытие и освещала заодно и этаж подо мной. Впрочем, они так делали нередко, но только раньше мне это было безразлично. Зато теперь я понял, для чего они врубают музыку. Оказалось — из пуританских соображений, специально для соседей. Чтобы заглушить скрип своей поганой раздолбанной кровати.

Лучшего обзора придумать было нельзя — прямо надо мной оказалась ярко освещённая арена. Из угла комнаты как два прожектора её освещали грохочущие колонки — ровным контурным светом. А подиум подсвечивался скрипящей во все стороны кроватью — она вспыхивала, выстреливала, искрила и напоминала праздник фейерверков. Ну а посередине этого праздника бултыхались две жабы с неровными и колыхающимися как у студня краями. Зрелище было, прямо скажем, уродливое. Господи, ну зачем? Зачем мне это знать? Ведь мне была симпатична эти пухлая пара соседей сверху — простоватые, но улыбчивые и доброжелательные. Я их и видел-то раза два в жизни, и думать не думал о них ничего плохого. А теперь как я им буду в глаза смотреть?

Я перевернулся на живот. Всюду жизнь. В свете грохочущей наверху арены квартирка снизу казалась сумрачным подвалом, заставленным вещами и мебелью. Зачем людям столько вещей? Полный абсурд — и без того крохотную нору заставить стенками, шифоньерами, тумбами, трельяжами, и всё это забить шмотками, шмотками, шмотками... Судя по двум швейным машинкам... если это швейные машинки... да, точно, машинки. Судя по машинкам, это квартира старушки, которая копила добро всю жизнь. Уехала ли старушка к родне погостить, умерла ли, легла на недельку в больницу с радикулитом, просто переехала на другую квартиру — этого я не знал, потому что никогда не видел соседей снизу. Зато теперь они были как на ладони, хоть и в полумраке. Подростки на ковре, валяющиеся вповалку — три мальчика, две девочки. Лет шестнадцать, может восемнадцать. Не трахаются, не обнимаются — курят, жестикулируют. И ещё один, чуть постарше, на кухне — что-то готовит. Я повернулся, стараясь разглядеть, что происходит в той кухне, но видно было неважно. Кофеварку он держит над газом что ли? Тихо сидят как мыши, и ковры на полу толстые, глушат свет. Я задумчиво повалялся ещё минут пять, и тут старший вернулся с кухни в комнату со своей кофеваркой. Чем он занимается, разглядеть было нелегко, но молодежь оживилась и сползлась к нему, вытягивая вперед руки... Я постарался вглядеться и понять, что же означают эти странные замершие позы, и что делает старший, медленно ползая среди них и ощупывая каждую руку, что к нему протягивали. И вдруг меня прошибло потом — отсюда я не мог рассмотреть, что это за предмет, но мог поклясться: шприц...

Я сел на диване, рывком откинув одеяло. Господи, ну зачем ты шлёшь мне эти мерзкие видения? Если я ничего не могу сделать? Спуститься, позвонить в дверь и строго зачитать душеспасительную нотацию? Или вызвать туда милицию? Чтобы их пораскидали по колониям и уж точно угробили? Да пропадите вы пропадом...

Я оделся, вышел на кухню, достал бутылку водки, вынул рюмку и подул на неё, стряхивая пыль. Извлёк из холодильника остатки хлеба и сыра. Налил рюмку до краёв и обернулся к Гейтсу. Тот запрыгнул на табуретку возле меня и зевнул так, что пасть вывернулась почти в обратную сторону.

— Давай-ка, Гейтс, помянем с тобой разные хорошие штуки, которые я потерял... — я поднял рюмку.

Гейтс недовольно мяукнул.

— Извини, — сказал я, опустил рюмку, вылез из-за стола и насыпал ему корма.

Гейтс начал лопать, я снова поднял рюмку и начал:

— Гейтс, а Гейтс? Давай-ка с тобой помянем компьютер. Понимаешь, Гейтс... Да ничего ты не понимаешь... Ты работал когда-нибудь за компьютером, Гейтс? Нет? А что тебе мешает, если у тебя есть глаза? По ноутбуку ты, помнится, топтался, грелся на нём, когда я приносил с работы... Ты вообще понимаешь, что такое компьютер, Гейтс? Компьютер — это когда вся твоя жизнь лежит на твоём столе и одновременно по всему миру. Это фотографии из Турции, куда ты ездил с Аллой. Это вся переписка, вся работа, все фильмы, все книги, вся музыка... А ещё интернет, где скоро будет вообще всё, что люди собрали за свою многотысячную историю, только задай вопрос — и подставляй мешок для ответов. И вот всё это у тебя много лет было, а теперь отобрали. Понимаешь? — Мне показалось, что Гейтс кивнул. Хотя он стоял ко мне задом и просто тыкался мордой в миску с кормом. Я поднял рюмку: — Прощай, компьютер!

Закусывать я пока не стал, а налил следующую:

— После компьютера, Гейтс, мы с тобой помянем телевизор и кино. Ты меня слушаешь вообще, морда? ТВ и кино — тоже экраны, которые созданы световыми людьми для световых людей и больше ни для кого. И пусть они не всегда умно смотрелись, но... — Я махнул рукой. — Прощайте, экраны!

Закусив сыром, я немного посидел на табуретке, наблюдая, как Гейтс шумно лопает. Тоска не проходила. Наоборот — усиливалась. Я налил следующую рюмку.

— Слышишь, Гейтс! Хватит жрать! Жрать хватит, говорю! — Я потыкал в него тапочком, и Гейтс обиженно мяукнул. — Вот так-то. Ты знаешь, что такое общение, Гейтс? Что? Ну-ка, отвечай! Мяу? Нет, брат лохматый, не мяу. Общение — это почта, бумажная, электронная, сообщения всякие, SMS... Что, Гейтс? Мяу?.. Ну... — Я шмыгнул носом. — В чем-то ты, конечно, прав. Мяу наше с тобой звуковое — конечно, тоже общение. Хоть какое-то общение мне оставили, и то спасибо... Вот только твоё «мяу» недалеко полетит. А чтобы далеко полетело, да в любую щель просочилось, придется твоё «мяу» записать буквами. Хоть на время. А вот с буквами у меня теперь полное мяу... Брайль плохая замена Кириллу и Мефодию. — Я взмахнул рюмкой, так, что водка плеснула через край. — Прощайте, буквы, прощай общение!

Закусив сыром и заставив себя разжевать стальной кусок хлеба, расцарапавший мне всё нёбо, я повернулся к Гейтсу:

— За транспорт мы пить будем, Гейтс? За машину, которую мне не водить? А за работу, за мою профессию? Или мы уже пили за компьютер? — Я вздохнул, а Гейтс зевнул. — Да, с логикой у меня что-то плохо. Вот так и теряются профессиональные навыки... Нет, надо выпить. Прощай, транспорт! Прощай, работа!

Я встал, походил по кухне, порылся в холодильнике, но там больше ничего не было, кроме сырой картошки, разложенной по полочкам рукой Аллы... Я вздохнул и нежно положил руку на одну из картофелин, ожидая, наверно, почувствовать остаток тепла её руки. Разумеется, картошка была ледяной, да ещё и сырой на ощупь. Пора. Надо было за это выпить в первую очередь, да всё у меня так. Я налил рюмку.

— Ты уж извини, Гейтс, за женщин я выпью без тебя. Да ты вроде и не слишком переживаешь, что кастрировали, верно? Без лишних слов, — я поднял рюмку, — за женщин. За любовь. За Аллу. За праздник тела и бархатную кожу. А не багровые пульсирующие кишки, которые мне подсунули взамен. Прощайте, женщины, прощай любовь!

Не успел я запихнуть в рот кусок сыра, как в прихожей заполыхал звонок. Я сразу понял, что это вернулась Алла, и бросился к двери так быстро, что меня немного занесло и протащило плечом по стенке коридора. Но за дверью стояла Андреевна.

— Вот вижу, снова свет горит, дай, думаю, зайду! — начала она бойко.

— Честно говоря, занят, — сообщил я, проклиная себя за то, что не догадался проверить выключатели после ухода Аллы, — Кота своего воспитываю...

— А я ненадолго, — Андреевна попыталась вползти в дверной проем, но я держал оборону крепко, и она отступила. — Что ж ты Саша, меня так подвёл, а? Васятка-то с женой уверены, что это я тебе рассказала, как он твою машину мял! Ох, ругали меня вчера... Думала, убьют. Разве ж я тебе рассказала, а? Совесть бы поимел?

— Ольга Андреевна, а... собственно, что я сделать должен?

— А ты подумай!

— Что-то я совсем не соображаю, что вы хотите...

Андреевна принюхалась и нахмурилась.

— У-у-у-у... Так ты пьяный, я погляжу?

— Извините, Ольга Андреевна, — Я старался выговаривать слова как можно точнее. — У нас с котом важный разговор, поэтому я бы хотел...

— Ладно, последний вопрос, — неожиданно потупилась Андреевна и перешла на шёпот, — Саша, вот ты экстрасенс... У меня к тебе дело, — Андреевна полезла за пазуху, достала что-то невидимое и развернула ко мне, старательно закрывая левую часть ладонью. — Вот фота. Сюда не смотри, не смотри, кто тут сбоку сидит, тебе знать не надо. Смотри по центру: это — я на ней. А это — она подо мной. Запомнил её?

— Кого?

— Её. Скамейку у подъезда. — Андреевна многозначительно погрозила пальцем, спрятала снимок и вздохнула. — Стырили скамеечку, стырили. Ты б смог её по фотографии найти?

— Ольга Андреевна, кто вам сказал, что я экстрасенс?!

— Так весь дом уже знает! — лучезарно улыбнулась Андреевна. — Ну, ты про скамеечку-то подумай пока, я не тороплю, а вот ещё дело, может, для тебя попроще... — Андреевна воровато оглянулась, жестом попросила меня нагнуть голову и зашептала в ухо: — В сороковой квартире у нас живут армян с армянкой и младенец ихний. Армян шофером работает, а армянка медсестрой в нашей поликлинике. А кажную ночь там у них по полу — стуки. Туту-ту-бух! Туту-ту-бух! И я говорю точно: завод там у них, и варят они этот... иксоген!

— Это вам в милицию надо, — строго сказал я.

— Ходила! — замахала руками Андреевна. — Не слушают! Вот если б ты глянул насквозь, а?

— Да не умею я насквозь глядеть! — возмутился я.

— Тс-с-с! — Андреевна заговорщицки мне подмигнула. — Полная тайна!

И я сдался.

— Кстати, Ольга Андреевна, а кто подо мной живёт?

— Ковальчук, — отрапортовала Андреевна. — Только она в Рязани у сестры. А в квартиру ходит ейная внучка пылесосить. А что?

— Не нравится мне эта квартирка, — вздохнул я.

— Наркоманы, — кивнула Андреевна. — Известное дело. — Она вдруг подобралась. — А что? Опять они там собрались?!

— Угу, — кивнул я, чувствуя себя то ли разведчиком, то ли предателем.

— Батюшки! — охнула Андреевна и приложила руку к сердцу, — Пойду приму меры и валидол.

Андреевна ушла, а я потушил свет, запер дверь и вернулся на кухню. Гейтса нигде не было. Я налил рюмку и сел.

— Гейтс! За что мы пили? Ау?

Гейтс тут же выпрыгнул из-под стола, вскочил на табуретку передо мной и облизнулся.

— За что мы пили, спрашиваю? Отвечать!

— Помина-а-али! — ответил Гейтс, зевнув во всю пасть.

У него получилось скорее «поми-мяу», но я расслышал.

— Поминали... — кивнул я, — Поминали, чего я лишился. Ну, значит, теперь праздновать будем, что я нашёл... А что я нашёл, Гейтс? Профессию экстрасенса? Создадим с Андреевной следственную бригаду? Буду следить за соседями и подглядывать за наркоманами? Или, вон, генерал предлагал — стены просматривать, прежде, чем сверлить. Тоже работа. Ну, — я поднял рюмку, — Здравствуй, профессия экстрасенса!

Закусив последним кусочком сыра, я встал и подошёл к окну. Ночной город светился ровным белым шумом. Шумом, который за эти четыре дня уже пропитал меня насквозь и вызывал лишь приливы тошноты. Или это водка? Я налил ещё рюмку.

— За шум? — спросил Гейтс.

— За шум, — кивнул я. — Разноцветный шум днем и ночью, от которого нет покоя. Здравствуй, шум!

— Закусывай, закусывай, — Гейтс кивнул на хлеб.

— Да ну его, горло дерёт, — поморщился я.

— А ты в воде размочи, — посоветовал Гейтс.

Я отвинтил кран и подержал хлеб над струёй воды. И налил ещё рюмку.

— За что, Гейтс?

— За деньги? — предложил Гейтс.

— Что-о-о? — обалдел я. — Какие деньги, милый?

— Ну, — Гейтс задрал лапу и начал выкусывать что-то в шерсти. — Ты вон, сколько денег выбил. Со старой работы. За ремонт крыла. Даже за аварию содрал, сколько положено...

Я долго и укоризненно смотрел на кота, но он укоризны не замечал, а продолжал выкусываться. Нужны были другие аргументы. Тогда я поставил рюмку и вышел в коридор. И вскоре вернулся, держа в руках пачку с моими сбережениями.

— Вот про это ты говорил, да? — я сунул деньги ему в морду. — Жри! Отворачиваешься? Нет, жри! Жри, гад! Не хочешь жрать? Не нужно тебе? А мне нужно?

Гейтс обиженно молчал.

— На, смотри!

Я дернул за рукоятку и распахнул оконный стеклопакет. В кухню ворвался прохладный сквозняк и заметался синими шуршащими искрами.

— Вот за это ты мне предлагал выпить, Гейтс? — Я размахнулся и швырнул пачку в окно.

Наверно бестелесные купюры ещё долго и красиво кружились в воздухе, но я-то этого не видел. И в этом тоже был особо символический смысл.

— Ну и дурак, — зевнул Гейтс и отвернулся. — А обо мне подумал? Чем меня кормить будешь?

— Мышей будешь ловить! — огрызнулся я и поднял рюмку. — За что пьем? Какие у нас ещё подарочки?

Гейтс дипломатично молчал. А может, обиделся.

— Тогда я скажу. — Рюмка в моей руке подпрыгнула и плеснулась через край, я взял бутылку и долил до полной. — Выпьем за мерзости, Гейтс! За все человеческие поступки и мерзости, которые люди научились скрывать от света, но не догадались скрывать от звука! — Я сам поразился, насколько красивая и складная вышла фраза, хотя к концу уже не помнил, что было вначале, просто слова хорошо катились по инерции друг за дружкой. — Выпьем, Гейтс! За моего бывшего начальника! За соседей! За лучшего друга Кольку! — Я помолчал и добавил. — И на Аллу бы ещё поглядеть, чем она занимается по будням и вечерам, что там было с Барановым и вообще...

— Остынь, — перебил Гейтс.

— О'кей. — Я поднял рюмку. — Здравствуйте, мерзости!

Я выпил, поперхнулся и схватил кусок хлеба. Рот тут же наполнился мокрой хлебной кашей, а под ней зубы наткнулись на горбушку, всё такую же стальную и черствую.

— Дурак ты, Гейтс! — возмутился я, отшвыривая горбушку в угол кухни. — Советчик, мать твою! Размочи в воде... Сам жри такой хлеб!

— С удовольствием, — кивнул Гейтс, мягко плюхнулся на пол, пошёл в угол, обнюхал горбушку и вроде даже начал её облизывать.

Я вылил из бутылки всё, что оставалось, получилась отличная полная рюмка. Пить её не очень хотелось, но куда же её девать?

— За что последнюю пьём, Гейтс? — позвал я.

— Твоя рюмка, ты и пей, — огрызнулся Гейтс, но все-таки отвлёкся от горбушки и запрыгнул на табуретку.

А на меня вдруг накатила волна пафоса и романтики.

— Знаешь, Гейтс... — начал я. — Давай выпьем эту последнюю рюмку без кривляний. Выпьем за то, чтобы хорошо видеть то, что нам положено. И никогда не видеть всего того, на что нам смотреть незачем!

— А ты умнеешь... — заметил Гейтс. — Одобряю.

И я выпил.

Empty House

Встал, доплёлся до окна и прислонился лбом к прохладному стеклу.

— За музыку не выпили... — вздохнул я. — И музыки ведь теперь толком не послушаешь...

— Хочешь, плеер принесу? — предложил Гейтс.

— Не знаю... Наверно хочу.

Гейтс бесшумно вышёл и с грохотом вернулся. Во рту у него был один из наушников, а mp3-плеер волочился по полу.

— Спасибо... — Я поднял плеер, с трудом вставил наушники в оба уха и включил.

Сперва мне показалось, что ничего не играет, затем я услышал. По спине прополз холодок.

— Что это? — спросил я.

— Air — «Empty House», — ответил Гейтс. — Слушай, я вот что думаю. Смотри, вот сперва ты поминал всё, что это ухо у тебя забрало, да?

— Угу, — кивнул я.

— А потом перечислял все гадости, которые получил взамен, да?

— Угу, — кивнул я.

— А что полезное оно тебе даёт?

— Слушай, Гейтс, — поморщился я. — Задавай мне сейчас только простые вопросы, чтобы я мог это... «да» или «нет»...

— Ну, извини, — обиделся Гейтс, — что делать, если вопрос сложный? Ухо тебе что-то полезное даёт?

— Нет.

— Уверен?

— Да. Я устал всё время видеть то, что видеть мне не положено...

— А тогда зачем оно тебе?

Я оторвал лоб от окна и посмотрел на Гейтса. Гейтс невозмутимо вылизывался.

— То есть, как? — не понял я.

— Так. — Гейтс взмахнул ушами на макушке, что наверно обозначало пожимание плечами. — Чик — и нет уха...

— Хорошая идея, — одобрил я.

— Бритву принести? — спросил Гейтс.

— Валяй!

То, что приволок Гейтс, было одноразовой пластиковой фитюлей с двумя лезвиями.

— И чего с ней делать? — Я недоуменно покрутил бритву в пальцах и чуть не уронил.

— Ломай её, — посоветовал Гейтс. — Там лезвия, их надо вынуть. Да не руками, зубами ломай, зубами. Зубы тебе на что? Стой! — мяукнул он, — Дай я! Смотри, губу уже порезал. Всему тебя учить надо... Вот оно, лезвие, видишь?

— Не вижу, — покачал я головой. — Тонкое очень.

— На ощупь бери. Взял? Теперь иди в комнату. Осторожно, не падать! Прямо, поворачивай, поворачивай! Плеер падает, держи! Вот, садись на диван.

— Кровищи будет... — предположил я.

— Какая тебе разница, у тебя всё равно глаз нет, — возразил Гейтс. — Да сядь ты прямо, не вались! Музыку погромче сделай. На полную! Ага. Я орать буду, услышишь. Майку задери! Задери майку!

— И чего?

— И всё. Харакири. Наскосок. Р-р-раз!

— Подожди, а... — вдруг засомневался я.

— Думай меньше! Раз — и всё! — убедительно мяукнул Гейтс.

— Погоди! И я совсем без глаза... То есть без уха...

— Ну, мы же выяснили, что оно тебе не нужно? — напомнил Гейтс.

— Выяснили? — засомневался я, потому что точно не помнил, что мы выяснили.

— Точно тебе говорю. Режь!

— Ну, режь, так режь... Ой, песня кончилась, включи заново?

— Я её закольцевал, — успокоил Гейтс. — Сейчас начнётся. Вступление пропусти, и как зазвучит орган, так режь наискосок. С силой! Р-р-раз!

— Ладно, — оборвал я Гейтса, — сам разберусь, не тупой... Так... Началась... Раз, два, три...

Я сжал зубы, взмахнул лезвием и начал ждать, пока зазвучит орган. И с первым звуком я из всей силы полосанул рывком через всё пятно — от левого плеча и до того места, где у меня когда-то был аппендицит.

Чтобы описать ту боль, которая на меня навалилась, не существует слов. Хорошо, что продолжалась она недолго, да и не может такая боль длиться долго, — через секунду я потерял сознание...

Пробуждение

Очнулся я на диване, и не сразу понял, где нахожусь. Кругом стояла тишина. В смысле, темнота. Только гудел за окном проспект. Но абсолютно бесцветно. Я удивился, но вдруг вспомнил, что вчера разрезал свой ухо-глаз, а значит теперь всегда будет темно... Ещё секунду я пытался понять, что теперь со мной будет, а затем понял, что мне что-то мешает. Веки! И я резко открыл глаза.

Со всех сторон на меня навалился свет — настоящий, обычный, солнечный, четкий и резкий. Я приподнялся. Болела голова, было муторно и немного покалывал затылок — где-то в глубине. А вот живот не болел совсем. Я глянул на него. Пятно на животе было. Я не знаю, какого цвета оно было раньше, но сейчас оно выглядело почти черным, как полиэтилен мусорного пакета. И теперь оно даже на ощупь казалось именно пленкой, наклеенной сверху. Наискосок через него тянулась длиннющая, но невзрачная царапина, рассекающая его пополам. Крови почти не было, так, пара засохших капель. Вдоль разреза плёнка скукожилась и норовила свернуться, а дальше, по всей поверхности топорщилась круглыми пузырями. На ощупь она была высохшей и жесткой, почти ломкой. Я потянул за краешек, и пленка послушно отлепилась. Я брезгливо швырнул её на пол.

Сел на диване и некоторое время лишь восхищённо водил головой, стараясь рассмотреть каждую деталь своей комнаты, которую уже не мечтал увидеть в свете.

Подошёл Гейтс, заискивающе потерся о мою ногу и капризно мяукнул, требуя еды.

И я почувствовал немыслимое облегчение от того, что все мои бедовые приключения отныне закончилось раз и навсегда!

Эпилог

Прошёл почти год. Месяц выдался вполне удачным — это был месяц отпуска и плюс отгулы, которые мне щедро насыпал Леонид Юрьевич. Правда, никуда с Аллой в отпуск нам не удалось выбраться, но — по очень уважительной причине. И когда наступил тот самый день, в который мы всегда собираемся праздновать день рождения Кольки на его даче — этот день тоже был у меня вполне удачным. Я приехал на машине, но без Аллы — она осталась дома, потому что сыну было всего три недельки. Я обещал ей вернуться к утру, а поэтому пил только минералку. Да и не только поэтому — пить я вообще бросил после тех событий, и за минувший год не брал в рот ничего, крепче пива. Не считая двух рюмок перцовки в Новогоднюю ночь.

Дача Коляныча ничуть не изменилась. Праздновали мы хорошо, дружно. Выпили за Кольку, выпили за нашего с Аллой Антошу, выпили за встречу, за успехи, за то, чтоб чаще встречаться. Веселье накалялось, я уже дважды возил ребят за водкой.

Съели шашлыки, растопили камин, уселись слушать песни. Баранов нежно, по-отечески гладил по голенькому животу новенькую девочку — рыжую подружку Витьки Кольцова. Сам Витька нервно сидел на террасе и играл желваками.

А мне вдруг стало скучно и душно, захотелось пройтись, подышать воздухом. Аккуратно притворив калитку, я прошёл по гравиевой дорожке спящего дачного поселка. Стараясь не разбудить сторожа, приоткрыл чугунные воротца, скрученные проволочкой. Прошёл немного по бетонке и свернул в лес — в том месте, где сворачивал год назад.

В лесу было тихо и торжественно. Я шёл, наслаждаясь тишиной и запахом листьев. Тропинка под ногами ветвилась, терялась, наконец, совсем исчезла. И я увидел ту самую полянку. Она тоже ничуть не изменилась за год. Я постоял с улыбкой, вспоминая, как всё это было.

Вдалеке послышался шумок — это тормозила электричка. Я глянул на часы, нажав подсветку — одиннадцать тридцать две: та самая, последняя. Электричка стихла, и вновь стало слышно, как на полянке тикает саранча.

На щеку сел комар. Я аккуратно хлопнул по щеке и пошевелил пальцами, сбрасывая в траву влажную поломанную тушку.

Электричка заворочалась вдалеке и завыла, набирая обороты. Я решил подождать, пока она стихнет, а затем вернуться на дачу. Электричка исчезала вдали и гудела всё тише, тише, тише, но никак не стихала до конца — я всё напрягал и напрягал слух, и мне все чудилось, что я ещё немного слышу её.

И тогда раздался взрыв. Но я его не услышал — просто вдруг понял, что меня подбросило высоко в воздух, перевернуло, а перед глазами наискосок стремительно несется круглая щербатая луна...

Первое, что я почувствовал, когда пришёл в себя — что лежу на мягком, а вокруг разлит тот самый цветочный запах, который я сразу узнал. Я открыл глаза, но ничего не изменилось — кругом была все та же полнейшая темнота. Я пошарил руками вокруг — так и есть, всё те же мягкие стенки.

— Эй! — заорал я, но голоса своего не услышал.

Хотя нет, немного услышал, но очень глухо — где-то в глубине черепа.

Вдруг надо мной осветился экран, и по экрану поползла строчка. Буквы были нормальные, привычные, и вроде даже шрифт какой-то до боли знакомый. И вообще было ясно, что за минувший год владельцы этой больничной камеры в совершенстве освоили человеческий язык:

«Уважаемый житель планеты! Вы снова находитесь в салоне бортового корабля инопланетной цивилизации, который совершил вынужденную посадку в этой лесопарковой зоне. Вероятность такой ситуации исчезающе мала, поэтому мы крайне удивлены совпадением. Вы что, специально сюда приходите каждый раз?»

— А вы что, повадились здесь аварийно садиться? — огрызнулся я.

И тут только до меня начало доходить, что прошлогодний кошмар обретает реальные шансы повториться... И от этой мысли черный ужас забрался под куртку и впился глубоко в тело миллиардами ледяных иголок. Замершее было сердце вдруг рванулось вперед как испуганный пёс на цепи — ухнуло в груди, прокатилось по животу, полыхнуло в ладонях и зашлось истошным лаем в висках.

А строка, тем временем, ползла снова:

«К сожалению, Вы стали свидетелем технической аварии, получив при этом разрыв барабанных перепонок ваших слуховых органов. Мы сознаем свою вину и хотели бы максимально её загладить, однако существа нашей планеты не имеют подобных органов слуха, а поэтому мы не располагаем методами их восстановления. С Вашего согласия, мы предлагаем временно имплантировать слуховой орган нашего типа, наиболее близкий по функциям. Он воспринимает волны электромагнитной природы, поэтому незаменим для ориентации в пространстве, общения друг с другом и прослушивания произведений искусства. Мы ждем лишь Вашего согласия, чтобы выполнить имплантацию. Если возникли какие-либо вопросы...»

— На х...! — заорал я изо всех сил, не слыша своего голоса. — На х...!!! На х...!!!!! — орал я всё громче, и только когда голос, наконец, сорвался, я откашлялся, глотнул и просипел: — И выпустите меня обратно скорее!

Ответа не было очень долго. Но, наконец, по экрану побежала строка:

«Мы уважаем Ваши пожелания. Воспринимающий орган электромагнитной природы будет имплантирован на Ваш половой аппарат как можно скорее».

апрель 1998 — октябрь 2004


© автор — Леонид Каганов, 2004

НА МЕСТО

— Ничто не предвещало беды. Конец Вселенной подкрался незаметно, — начал Капитан, оглядев соплеменников-кремнозоев. — Ученые первыми зафиксировали бурное изменение спектра, а вскоре каждому стало ясно, что Светило стремительно угасает. По всей нашей планете прокатились волны небывалых бурь и катаклизмов, уничтожая все живое и заставляя разумных обитателей прятаться в наспех вырытых подземных убежищах. То же самое происходило и с другими звездами. Галактика стремительно сжималась, чтобы вновь взорваться миллионами светил. И тогда в рекордно короткие сроки был построен Корабль — временное пристанище последних обитателей. Корабль стремительно вышел за пределы Галактики. Мы надеялись вернуться после Большого взрыва и поселиться на подходящей планете...

Капитан умолк и вновь оглядел собравшихся в рубке: кремнозои задумчиво кивали выпуклыми головами. Мы все равно никогда не узнаем, что именно говорил Капитан и как все было на самом деле, так что простим ему этот пафосный всплеск красноречия, который помог нам, читателям, слегка войти в курс дела без лишних предисловий.

— Напомню... — поднялся корабельный Врач, тоже ни к кому конкретно не обращаясь, кроме читателя. — Мы, кремнозои — единственная в мире разумная раса. Для существования нам необходима спокойная планета, где присутствует углекислота и активированный кремний, который мы употребляем в пищу.

— Можно я тоже скажу? — поднялась молодая потомственная Нанотехнолог. — Формировать пригодную планету нам пришлось самим. Для этого в лаборатории Корабля под руководством моего отца были созданы наноботы — крошечные молекулярные механизмы, собранные из экологически чистых углеродных деталей. Это не просто механика, это, господа кремнозои, — невиданная молекулярная механика! Наноботы умели поглощать свет, вырабатывать углекислый газ и бесконечно воспроизводить самих себя. Две капсулы с культурой наноботов были отправлены вперед нас со сверхсветовой скоростью — они должны были выбрать среди мусора новорожденной галактики две планеты с подходящим климатом и рассеять там культуру роботов, чтобы к нашему приближению была готова подходящая атмосфера.

Нанотехнолог испуганно смолкла и оглянулась на читателя — не начал ли тот раньше времени догадываться, в чем дело? Догадки читателя прервал Капитан.

— Хватит предисловий! — сурово заявил он. — Давайте вспомним, для чего собрались в рубке мы, высшие чины Корабля. Нанотехнолог, изложите ситуацию!

Капитан повернулся и включил большой проекционный экран — в центре сияла небольшая звезда, а вокруг нее быстро вращались планеты. Нанотехнолог снова встала и огляделась.

— Первая из капсул выбрала третью планету этой звезды — у планеты была подходящая гравитация и температура. Кремния на ней также хватало в избытке. Не было лишь углекислой атмосферы для жизненно важных процессов. И к нашему приближению наноботы сделали свое дело — приборы показывают вполне подходящий процент углекислоты в атмосфере. Сейчас мы висим около звездной системы и готовы к высадке...

— В чем же проблема? — поинтересовался Штурман.

— Проблема... — Нанотехнолог вздохнула. — Пусть лучше начнет Физик!

— Проблема в том, — заговорил невысокий плотный Физик, — что когда мы приблизились, стало заметно: поверхность планеты неоднородна. Она покрыта не кремнием, а странной углеродной накипью. Судя по спектру, это слой размножившихся наноботов. Как выразился один мой ученик, камушек зацвел...

— Они активно излучают тепловую энергию! — взволнованно перебил Астроном. — Мы сделали снимки: эта планета заселена роботами гигантского размера! Некоторые торчат по всей планете и впитывают свет, остальные — видимо это их семена — носятся повсюду с немыслимыми скоростями и бороздят грунт!

— В чем же проблема? — спросил Старейшина. — Мы же и планировали засеять планету наноботами?

— Роботы не просто размножились, — вздохнула Нанотехнолог. — Они злокачественно мутировали, видимо под действием звездного излучения, которое мы не учли. Наши зонды показывают: сейчас на планете миллионы модификаций наноботов. Безусловно, все они сохранили свои изначальные свойства: у них мизерные размеры, крохотный срок жизни и размножаются они тем же самым дублированием, которое разработал мой отец. Но мутировавшие боты научились слипаться! И сейчас вся планета, — она указала на обзорный экран, — кишит углеродными глыбами из миллиардов сцепленных наноботов! Эти глыбы ростом с нас и даже больше! И хотя они существуют всего лишь по несколько десятков секунд, но передвигаются с немыслимыми скоростями и активно деформируют любую материю! Высаживаться туда сейчас — безумие.

— Как обстоит дело со второй планетой? — сухо спросил Старейшина.

— Пока нет точных данных, — пояснил Капитан. — Вторая планета в другой звездной системе, вне досягаемости зондов Корабля. Вопрос в том, что нам делать с этой? Мнения разделились. Я для того и созвал Совет, чтобы нам решить проблему. В принципе, атмосфера готова, и я предлагаю просто...

— Нет! — вскинулась Нанотехнолог. — Это уникальный эксперимент! Мы обязаны сперва изучить мутацию наноботов! Капитан ничего не понимает!

Капитан разъярился, повернулся к обзорному экрану и выждал несколько секунд, сосчитав в уме, пока третья планета сделает ровно десять оборотов вокруг звезды. Затем он повернулся к собранию, уже немного успокоившись.

— Повторяю, — сказал он угрюмо, — колония наноботов вышла из-под контроля и представляет серьезную опасность. Я предлагаю для начала стерилизовать поверхность планеты и направиться к запасной. Если и там...

— Капитан! — перебила Нанотехнолог. — За последние часы структура поверхности усложнилась в нарастающем темпе! Самые последние наблюдения говорят о появлении сложных сооружений, которые можно объяснить лишь направленной деятельностью наноботов! А по самым последним сводкам, от планеты начало исходить радиоизлучение во всех диапазонах, оно с каждой секундой множится. Это похоже на стремительно нарастающую эволюцию разума...

— Разум? — резко обернулся Капитан. — Микроскопический нанобот может обладать разумом?

— Один — нет, — серьезно ответила Нанотехнолог. — Но я не исключаю возможности, что разумным может стать их миллионный конгломерат. И если это разум... то мы, кремнозои, отныне не одиноки во Вселенной! Мы можем вступить в контакт и...

— Как вы себе представляете контакт? — возмутился Капитан. — Ведь жизнь углеродных наноботов от рождения до смерти исчисляется десятками секунд, ведь так? О чем успеет подумать разум за секунду?

— Что мы знаем о них? — возразила Нанотехнолог. — Быть может, у них свои секунды?

— Уничтожить и только уничтожить! — заявил Капитан. — Какой толк от разума, живущего секунды? Секундой больше, секундой меньше — не вижу принципиальной разницы! Оборвать поток несчастных наножизней — это просто акт милосердия.

— Капитан! — вскинулась Нанотехнолог.

— И акт безопасности! — жестко сказал Капитан. — Если это разум, и если он развивается с такой немыслимой быстротой, что вы будете делать, если они атакуют нас уже в космосе?

— Разумное существо никогда не причинит вреда другому разумному... — неуверенно парировала Нанотехнолог.

Повисла зловещая тишина. Старейшина привстал и хотел было что-то сказать, но тут в рубку влетел запыхавшийся Стрелок и завопил с порога:

— Пару! Пару минут назад с третьей планеты вылетел искусственный объект! Он приземлился на четвертую и носится по ней с дикой скоростью!

Поднялся шум, но капитан среагировал первым.

— Всем приготовиться! — заорал он. — Стрелок, Штурман — на место! Залп по третьей планете из всех метеоритных пушек! Затем включить форсаж, и уводим Кораб...

Закончить он не успел: рубка перевернулась, пространство вдруг бросилось кувырком и налетел калейдоскоп мельтешащих пятен. А в следующую секунду Капитану уже отпиливали голову «болгаркой» в Зеленоградской лаборатории НИИ Космоса при АН России.

 

 

Когда экипаж американского «Дискавери-108" обнаружил за орбитой Плутона неопознанный объект искусственного происхождения, это поначалу стало самой громкой сенсацией XXI века. Но поднятая журналистами шумиха не оправдалась: инопланетного разума так и не нашли. Удивительный корабль янтарного цвета не отвечал на сигналы, а внутри оказался пуст. В его помещениях лишь стояли разбросанные окаменевшие глыбы из кристаллов оксида кремния. Всего таких тумбочек насчитали более восьми сотен. Их назвали Странниками — за странную форму и состав.

Возраст корабля ученые оценили в десятки миллиардов лет, но так и не смогли выяснить, кто его создал, как он управлялся и из какой галактики летел все это время. Корабль отбуксировали на Землю — сейчас он стоит в районе Большого Каньона и открыт для экскурсий по четным дням. Странников и прочее оборудование корабля распределили по музеям и лабораториям мира. Поначалу считалось, что Странники — это слипшаяся в глыбы вековая корабельная пыль. Затем выяснилось, что внутри они имеют сложную кристаллическую структуру, в которой год за годом теплятся вялые окислительные процессы. Ученые еще долго спорили о предназначении этих устройств на корабле без экипажа, а писатели высказывали самые фантастические догадки. Но когда на одной из планет сектора Гончих Псов обнаружилась самая настоящая братская цивилизация разумных белковых — про корабль и Странников мигом забыли.

Лишь старые экскурсоводы Эстонского национального музея рассказывают, будто загадочная кремниевая тумбочка месяц за месяцем чуть меняет свою форму и по миллиметру двигается к краю стенда. Каждые полгода приходится ставить ее на место.

апрель 2004, Москва


© автор — Леонид Каганов, 2004

НАРОДНАЯ МЕДИЦИНА

Спасибо S.L. за идею.

В перерыве лекции Тарас подошел к Гоше и как бы невзначай толкнул его локтем.

— Слушай, Гога, дело есть... — замялся он.

— Дружище, не одолжу, — привычно вздохнул Гоша. — Сам стипендии жду.

— Да я не об этом... — совсем потух Тарас. — Ты ж у нас человек опытный... Я как мужик мужика — спросить хотел...

— М-м-м? — насторожился Гоша.

— Что-то у меня плеер стал звенеть, когда в кармане ношу, — Тарас совсем покраснел.

— Ну-ка? — Гоша протянул руку.

Тарас положил в протянутую ладонь кристаллик плеера вместе с наушниками. Гоша распихал наушники по ушам, включил первый трек и задумался.

— НОРМАЛЬНО ВСЕ, НИЧЕГО НЕ ЗВЕНИТ! — проорал он.

— Тс-с-с!!! — испугался Тарас и приложил палец к губам.

— Извини, — сказал Гоша, снимая наушники. — Я говорю: ничего не звенит, все нормально.

— Когда у меня в кармане — звенит... — совсем потупился Тарас.

— Ну-ка... — Гоша решительно нацепил наушники и приложил кристалл плеера к штанам Тараса.

— Ну как? — с надеждой спросил Тарас. — Может, мне кажется?

— Как тебе сказать... — Гоша снял наушники. — Попал ты, парень. Фонит. Звенит. И скрежещет. Полные штаны электромагнитных помех. Симптоматично, дружище, симптоматично. Не находишь?

— Я думал, это с кем-то другим бывает, со мной не случится... — горестно вздохнул Тарас.

— Пустяки, с кем не бывает, считай, стал настоящим мужчиной, — пошутил Гоша и продолжил строго: — Иди теперь, сдавайся.

— Кому? — испугался Тарас.

— Известно кому. В нандиспансер.

— Ты тоже уверен... — Тарас понурился и умолк.

— Кого трахал? — поинтересовался Гоша.

— Никого, — тихо ответил Тарас.

— Так не бывает, — заявил Гоша. — Нановирусы по воздуху не передаются. Только половым путем или через кровь.

Тарас промолчал.

— Нанорея, — заявил Гоша уверенно. — Классическая. Не щиплет? Резей нет?

— Нет. Кажется... Или немножко... — пробормотал Тарас.

— Попал, дружище, — кивнул Гоша. — Предохраняться надо было. Хорошими мембранно-магнитными гондонами.

— У тебя такое было? — спросил Тарас с надеждой.

— Бог миловал.

— Гога, ты мне друг? — Тарас заглянул ему в глаза. — Ну скажи, чего мне делать?

— Что я, врач что ли? Я ж говорю: идти проверяться в нандиспансер на все наноинфекции. А заодно и на био.

— Боюсь, — признался Тарас. — На учет поставят, и вообще...

— Нигде больше не фонит, только в районе штанов?

— Вроде, нигде больше...

— Ну и не ходи никуда, — Тарас прищурился. — Через неделю весь звенеть будешь, из ушей наноботы полезут. Тогда побежишь как миленький.

— Иди ты знаешь куда!!! — возмущенно зашипел Тарас.

— И отойду, — кивнул Гоша. — Не дыши на меня на всякий случай, нанорейщик нелеченный.

Запиликал общий звонок, Гоша повернулся и пошел в аудиторию. Тарас стиснул зубы и отправился следом. Очень хотелось плюнуть на Гошу или стукнуть его кулаком по спине. Но Гоша пересел на самый задний ряд и заговорщицки подмигнул Тарасу. Тот ободрился и сел рядом.

— Вот здесь и будем разговаривать, — сказал Гоша шепотом, делая вид, что смотрит на доску.

— Слушай, — снова начал Тарас. — А в домашних условиях это как-нибудь лечат? Какая-нибудь народная медицина?

— Лечат... — неохотно пробормотал Гоша. — Я читал об этом. Не запускал бы ты, дружище, пошел бы в нандиспансер...

— Я... — доверительно перебил Тарас, — пробовал антибиотик пить...

— Ну ты долбанутый! — опешил Гоша. — Это ж нановирусы! Электроника! Кремниевая радиоклетка! Какое ей дело до антибиотиков?

— Правда? — огорчился Тарас. — Что, совсем-совсем антибиотики не действуют?

— Совсем-совсем! — передразнил Гоша.

— Я тоже потом так подумал... — вздохнул Тарас. — И я ещё... Не будешь ржать?

— Буду, — мрачно пообещал Гоша.

— Ржи, — обречённо кивнул Тарас. — Я еще пробовал микроволновкой лечиться.

— Это как?!

— Хотел туда засунуть... Ну, это... Его... Ты понял... И включить на несколько секунд. Они же сразу сгорают, да?

— Дебил, — вздохнул Гоша. — Ну и что, вылечился?

— Не... — Тарас печально помотал головой, — микроволновка не включается, если дверца открыта. А как же я закрою, если...

Гоша демонстративно вздохнул и отвернулся.

— Слушай... — Тарас подергал его за рукав. — Я еще магнитом пытался лечиться. Нашел магнит сильный, и, короче...

— И этот человек учится на втором курсе Политеха?! — возмутился Гоша.

— Так мы ж не медики, а сопроматчики... — даже обиделся Тарас.

— Но ты физику учил хоть в детстве? Магнит нанороботам по барабану! Их только антивирусом можно поубивать или электроимпульсом пожечь.

— Я пробовал себя током бить... По этому самому... по месту.

— И как?

— Один раз только коснулся, до сих пор шрам... Больно очень. И не помогло.

— Так тебе и надо, — вздохнул Гоша.

— Я и водкой пробовал лечиться... — печально кивнул Тарас.

— Водка, конечно, дело, — смягчился Гоша. — Но зачем?

— Растворитель ведь... Они и так микроскопические, растворятся...

— Да они кремниевые, что им водка? Если б ты, скажем, плавиковой кислоты глотнул...

— Ага, — оживился Тарас. — А где её достать?

— Вообще-то яд, — пояснил Гоша.

— Как же быть? — загрустил Тарас. — Неужели никак?

— В диспансер. К терапевту.

— Я врачей боюсь с детства... — захныкал Тарас. — Гога, ну ты ж голова! Ну ты ж друг мне! Друг? Или не друг?

— Друг, — вздохнул Гоша. — А толку?

— Ну придумай что-нибудь, а?

Гоша погрузился в размышления и молчал довольно долго, водя пером по экрану нота.

— Послушай... — сказал он наконец. — А у тебя плеер только в этих штанах фонит?

— Не знаю... — растерялся Тарас. — Я все эти четыре дня в одних джинсах и ходил...

— Ну-ка, привстань! — потребовал Гоша.

— Лекция же идет, ты чего? — испугался Тарас.

— Привстань, привстань! — серьезно покивал Гоша.

Тарас дождался, пока молодой аспирант Коля Иванович вновь повернётся к доске, и привстал. Гоша внимательно оглядел его штаны.

— Да вроде нормально, — кивнул Гоша, прищурившись. — Хорошие штаны.

— По случаю купил, с рук, — похвастался Тарас, садясь обратно.

— Шёл бы ты в нандиспансер... — вздохнул Гоша и отвернулся.

Но Тарас глядел на него таким взглядом, что тот смягчился.

— Короче, — сказал Гоша деловым тоном. — Черт с ней, с последней лекцией. Садимся сейчас на монорельс и едем ко мне на дачу.

— На дачу?

— На дачу. Там у отца в гараже сварочный аппарат. Варить умеешь?

— Не пробовал.

— Попробуешь, ничего сложного. Будешь варить нам ограду.

— Да хоть траншею копать! — с энтузиазмом подхватил Тарас. — А толку?

— Балда! — Гоша постучал магнитным пером по голове. — Это народная медицина. Ты пока варить будешь, они все и выжгутся. Знаешь, какое поле дает сварочный аппарат?

— Какое?

— А такое. Что к нему нельзя подносить никакую электронную аппаратуру! А нанороботы — микроскопические, нежные. Все и выгорят.

— Точно? — недоверчиво переспросил Тарас.

— У нас сосед по поселку — старичок с кардиостимулятором. Когда мы с отцом сварочный аппарат пробовали, он приходил жаловаться, мол, прекратите, сердце шалит. А между нашими коттеджами двадцать метров!

— А сейчас он не придет жаловаться? — насторожился Тарас.

— Не, — Гоша покачал головой. — У него уже нету кардиостимулятора, ему давно пластикат вживили.

— Ух!!! — только и вымолвил Тарас. — Я знал! Знал, что ты поможешь! Спасибо тебе огромное!

— Не за что пока.

— Слушай, — воодушевлённо продолжал Тарас. — А откуда вообще эта гадость взялась? Кто их вообще придумал, нановирусы?

— Да мало ли идиотов. Руки есть — ума не надо. Год назад появился штамм «R», так они вообще, как размножатся в организме, так синхронизируются, и по всем радиочастотам начинают высвистывать фразу на корейском, что-то типа «нефиг было трахать мою жену»...

— А чья жена?

— Кто теперь узнает? Была сначала чья-то жена, потом по миру расползлось. А чья — никто не сознается, за производство нановирусов сам знаешь, чего бывает.

— И откуда ты про всё такое знаешь? — с уважением произнес Тарас.

— Странствуя по новостным сайтам, — назидательно ответил Гоша, — я не закрываю глаза. А ты только в игрушки играешь?

— Только в «Империон». Ну, ещё иногда в «Демон-страйкер»...

— Лучше расскажи, кого трахал... — миролюбиво усмехнулся Гоша.

— Давно, летом еще...

— Позвони ей, поздравь.

— Я даже имени не знаю, случайно познакомились на дне рождения у этого... Как его... Не важно, короче...

— Ладно, в монорельсе расскажешь, — усмехнулся Гоша.

 

 

Следующие дни Тарас не появлялся в институте — он безвылазно сидел на даче у Гоши. После занятий Гоша навещал его — привозил пельмени, давал новые указания. В первый день Тарас до самого утра варил ограду. Но это не помогло. На второй день он копал грядки старинной лопатой — Гоша объяснил, что магнитное поле Земли, взаимодействуя с меняющимся вектором лопаты, создает губительные для нановирусов магнитные помехи. Это тоже не помогло, и виной тому оказался пластиковый черенок лопаты, как объяснил потом Гоша. На третий день Тарас разобрал старинную кучу мусора за Гошиным сараем — ржавые трубы, рамы велосипедов и квадрициклов, старое компьютерное железо, собранное еще Гошиным дедом. Все это Тарасу пришлось вручную таскать на другой конец поселка к помойке.

К вечеру приехал Гоша, удовлетворенно осмотрел проделанную работу и сказал, что вот теперь с инфекцией покончено. Тарас чуть ли не со слезами показал ему плеер, продолжающий фонить, но Гоша объяснил, что мертвые наноботы всегда фонят ещё некоторое время после гибели.

Видя, как Тарас вымотался, Гоша сам наварил пельменей и даже взялся собственноручно постирать штаны Тараса, вымазанные в ржавчине и глине.

Убедившись, что Тарас сидит на веранде и самозабвенно уплетает пельмени, Гоша хитро улыбнулся, крадучись прошел на кухню, сунул штаны в микроволновку и запустил её на пару секунд. Этого вполне хватило, чтобы выгорели нити контроля, оравшие всё это время на всех радиочастотах.

— Хорошие у тебя штаны, — усмехнулся Гоша, возвращаясь на террасу. — Только мой тебе совет: не покупай с рук краденное в супермаркетах.

— Да мне плевать... — отмахнулся Тарас. — Какое мне дело, краденное или нет? Скажи лучше, когда инфекция пройдет?

— Ну, плевать, так плевать... — серьезно ответил Гоша, поглядев на часы. — А инфекция уже прошла. Будь здоров, друг Тарас, предохраняйся и учи физику. Ну а если чего ещё подцепишь — приезжай снова лечиться. Нам и крышу надо перестилать, и фундаменты перекладывать...

Но Тарас его уже не слушал: с блаженной улыбкой нацепив наушники, он сосредоточенно водил плеером по всему телу.

— Прошло!!! — заорал Тарас и посмотрел на Гошу совершенно счастливыми глазами. — Я знал! Я знал, что ты мне настоящий друг!

апрель 2004, Москва


© автор — Леонид Каганов, 2005

ТАМ, ГДЕ НЕТ ВЕТРА

На Волоколамском шоссе стоит памятник. Каждое воскресенье к нему приходят и молча кладут цветы.

* * *

Без всяких сомнений, передо мной была самая пышная дверь из всех, что я здесь видел. Конечно, густую завесу из ворсистых нитей трудно назвать дверью в человеческом понимании. Но кубари почему-то делают в своих постройках именно такие двери. Еще ни разу я не встречал у них чего-то закрывающегося плотно. Заходи, кто хочет... Но эта дверь была особенной. Во-первых, проем был огромного размера — чуть ли не в человеческий рост. А ведь рост кубарей редко достигает метра. Значит, дверь парадная. Да и сами нити были разноцветнее, чем обычно — дверь переливалась всеми цветами радуги. У меня не было сомнений, что эта дверь приведет к самому главному кубарю — уж не знаю, как он у них называется, президент или генералиссимус. Словарь не смог дать об этом толковой информации.

Я поднял выше раструб плазменного резака, глубоко вздохнул и на миг задержал дыхание. Сердце колотилось. Терять нечего. Пора. Я выскочил из ниши, спрыгнул на мягкий пол, перекувырнулся и бросился к двери. До нее оставалось метра три. У кубарей прекрасная реакция. Но у меня — плазменный резак.

Нити мягко скользнули по лицу. И продолжали скользить, словно я рвался вперед через поле спелой пшеницы, играя в салочки, как в детстве. Обычно веревочные двери кубарей тянулись метра на полтора, но эта завеса все не кончалась. Наконец впереди забрезжил свет, и в следующий миг я выскочил в большой круглый зал. Примерно так я и представлял. Прямо передо мной сидел крупный кубарь. К счастью — один, больше тут никого не было. Пожалуй, самый крупный экземпляр из тех, что я видел. Как и все кубари, цвета он был ярко-алого. Форма его была не кубической — он больше напоминал крупную каплю, которая упала сверху из неведомой пипетки, и уже начала растекаться по полу, но в этот миг окаменела. Приплюснутый шар с носом-шпилем, устремленным вверх и слегка в сторону. Но времени терять было нельзя. Я отпрыгнул, и в следующий миг уже упал у стены сбоку от входа.

Честно говоря, я продумал всё, кроме первой фразы, которую скажу. И сейчас в голове крутилось только дурацкое «не двигаться, это ограбление!».

— Не двигаться, это нападение!!! — проорал я, а Словарь тут же застрекотал на кубарском.

Прошла секунда. Кубарь не двигался. Сустав втянут. Глазной стебелек спрятан. Чем он сейчас смотрит и куда — этого я тоже не мог понять.

— Ты здесь самый главный? — проорал я.

В ответ раздалась переливчатая трель, и сразу в ухе зазвучал Словарь, который произнес неповторимым голосом Пашки: «Да, здесь я самый главный!» Я уже давно привык к тому, что Словарь переводил любые реплики кубарей самым спокойным тоном, но вот к голосу мертвого Пашки привыкнуть не мог, сейчас снова вздрогнул. А трель все продолжалась, и Словарь добавил: «Мне нужно несколько минут, чтобы сохранить информацию. После этого я буду готов».

В тот же миг из незаметного отверстия в панцире вылез длиннющий складной сустав и рванулся вперед. Кубарь сделал ошибку. Если бы он не так быстро дернулся, я бы наверно сперва попытался понять, что он мне сказал, и конечно потерял бы какие-то доли секунды. Но он выбросил сустав одним рывком. И я автоматически нажал гашетку.

Тонкая полоса ослепительно-синей плазмы щелкнула как хлыст.

Реакция кубарей меня всегда удивляла — он все-таки успел втянуть сустав обратно. Но там, куда он тянулся, теперь дымились обломки, потрескивая синими искрами. Запоздало я понял, что это была плашка терминала. Что было очень некстати — неизвестно, есть ли здесь поблизости запасной терминал. А без терминала мой план терял всякий смысл.

— Человек, мне действительно необходимо перед гибелью сохранить свою информацию, — произнес Словарь у меня в ухе спокойно и рассудительно.

— Ни с места! — рявкнул я, постепенно перемещаясь вдоль стены, чтобы держать на прицеле вход. — Двигаться только по моей команде! К терминалам не прикасаться! Ни с кем не связываться!

— Человек, у меня сегодня много несохранённой информации. Перед гибелью я должен передать ее заместителю, — произнес в ухе слегка удивленный голос Пашки.

— Тем лучше, — прошипел я мстительно. — Если цивилизации кубарей дорог их верховный правитель и его информация, то они выслушают меня. Если нет — ты умрешь.

— Так, значит, ты не собираешься убивать меня прямо сейчас, человек? — ответил кубарь, и в его тоне послышалось облегчение.

— Я готов убить тебя в любую секунду, — ответил я честно и твердо. — Мне-то терять нечего, господин президент. Или как у вас принято тебя именовать... — Я скосил глаза на приклад резака — заряда оставалось еще много. — Отойди к стене! — скомандовал я кубарю.

Тот послушно переполз к стенке, мягко и мелко простучав по полу своей каплевидной задницей — как швейная машинка. Я прислушался — вдалеке за пеленой нитей раздавались невнятные шумы, но погони еще не было. Теперь я смог оглядеться в кабинете. Это, несомненно, был кабинет, и стены его были уставлены чем-то, что очень напоминало шкафы с множеством крошечных полок. Большая часть полок была занята. Или это соты, где выращивается молодняк, а передо мной — главная матка?

— Здесь есть запасной терминал? — рявкнул я.

— Есть, — тут же отозвался кубарь. — Здесь шесть рабочих терминалов.

Я огляделся, но терминалов не увидел. Впрочем, это наши компьютеры все похожи, а терминалы кубарей бывают самыми разными.

— Не двигаться! — рявкнул я снова, взмахнув для убедительности резаком.

А затем подошел к шкафу и попытался его сдвинуть. Шкаф оказался тяжелым, мне удалось его отодвинуть лишь на пару сантиметров.

— Это важные книги, человек, — подал голос кубарь.

— Тем лучше. Подойди сюда! Помоги подвинуть шкаф ко входу!

— Зачем двигать шкаф ко входу?

— Не разговаривать! — рявкнул я. — Выполнять! Двигаться медленно и по моей команде! Резкое движение — и я сожгу и тебя и все шкафы здесь!

— Я повинуюсь, — ответил кубарь и начал плавно приближаться.

Шкаф двигался тяжело. Я все время ждал нападения — старался встать подальше и, налегая плечом, не снимал пальцев со спуска резака. Плечо немело — видно, ему все-таки досталось от их мерзкого энергетического луча.

Кубарь нападать не собирался.

Мы загородили проход шкафом. Затем вторым шкафом. И вскоре выросла настоящая баррикада, а стены теперь были голыми. За шкафами никаких тайных лазеек не оказалось, но я все равно был начеку. Велел кубарю откатиться к дальней стене. Сам сел и перевел дыхание. Дыхания, может, и не было, как я уже упоминал. А вот одышку я определенно чувствовал.

— Уничтожать книги — бешеное преступление, — сообщил кубарь. — Это коллекция исторических экземпляров.

— Очень хорошо, — кивнул я. — Обещаю их уничтожить вместе с тобой, если кубари не начнут выполнять мои условия!

— А почему ты думаешь, что кубари начнут выполнять твои условия? Почему ты думаешь, что обществу так важно мое существование?

— Потому что ты, жирная тварь, живешь в самом большом доме на самом центральном этаже в самой большой комнате!

— Не вижу логики, — произнес кубарь.

КАК ЭТО НАЧАЛОСЬ

С незапамятных времен разные народы Земли привыкли называть людей чужого племени иноземцами, подчеркивая тем самым, что те появились из далеких земель. Позже взамен старомодного «иноземцы» пришло современное «иностранцы», но и оно подчеркивало лишь географическое расстояние. И это вполне объяснимо — люди привыкли находить чужаков, лишь отправляясь в путешествие. Либо, наоборот, встречать гостей, проделавших долгий путь. А как же иначе?

Нет ничего удивительного в том, что земляне двадцать первого века, если и были готовы встретить чужую цивилизацию, то где-то далеко, за дальними звездами. Хотя даже на Земле проблема расстояний стремительно теряла значение: самолеты соединяли континенты за считанные часы, а информация при помощи интернета и вовсе летала с молниеносной скоростью, причем эта скорость могла зависеть от чего угодно, но в последнюю очередь — от числа километров. Но мы по-прежнему верили, что самые неожиданные гости обнаружатся лишь в самых удаленных краях, а потому с надеждой смотрели туда, где расстояния самые большие — в небо. Смотрели и мечтали о быстроходных космических судах, которые когда-нибудь помогут нам найти далеких братьев по разуму. Или наоборот.

Поколения фантастов усердно рисовали нам картины звездных полетов и трогательных встреч с чужими кораблями на дальних рубежах галактики. Результатов этой эпохальной встречи предполагалось ровно два: либо дружеский туризм, либо — жестокая драка двух цивилизаций на ратном поле звездных просторов и пограничных рубежей. Так или иначе, но все упиралось в километраж, километраж, и еще раз километраж. Телеги, корабли, ракеты. Изнурительные путешествия и запредельные расстояния — лишь это приходило нам в голову, стоило подумать о встрече с неведомым. Теперь-то уже понятно, каким предрассудком было ожидать далеких гостей, глядя в потолок. Ведь гости обычно стучатся в дверь... Эта дверь появилась под Волоколамском, рядом с дачным поселком «Гидроинженер», и назвали ее Порталом.

До сих пор я не знаю, где живут кубари на самом деле. Быть может, они живут в параллельном измерении или на планете далекой звезды? В прошлом или в далеком будущем? Может, их вселенная микроскопична и расположена в ядре одного из атомов, покоящихся на Земле или в космосе? Или, наоборот, наша Галактика — всего лишь один из атомов их мира? А может, их мир — это плазменные потроха нашего Солнца? Или их мир сам по себе живой организм, а кубари — лишь разумные кровяные тельца какой-нибудь камбалы? У меня мелькнула такая мысль, когда я впервые увидел их туши, похожие на эритроциты. Может, их Вселенная виртуальна и зародилась в недрах мощного земного компьютера, владельцы которого даже об этом не подозревают? Может, их мир — энергетический, и возник когда-то на долю секунды внутри той самой молнии, увидев которую, Тютчев написал бессмертное «Люблю грозу в начале мая...»? Так или иначе, все это не имеет никакого значения. Какая разница, где именно в пространстве-времени находится Вселенная, если ее разумные обитатели сумели прокинуть эффективный Портал между мирами? Портал, который свел проблему путешествия к одному-единственному шагу внутрь непроглядно черной дырки, повисшей в воздухе на краю бесхозного поля, недалеко от ямы с мусором и бездействующего шлагбаума при въезде в дачный поселок с названием «Гидроинженер». Названием смешным, ибо поселок без всяких дыр между мирами уже лет тридцать, как распрощался со всеми своими инженерами и превратился в конгломерат кирпичных коттеджей, принадлежащих горожанам мидл-мидл-класса.

Хорошо, что время на Земле и время в мире кубарей течет одинаково ровно. Хотя я не знаю, как течет время на самом деле — вполне может оказаться, что время для путешественника специально замедляется или ускоряется при помощи неведомого интерфейса, обеспечившего работу Портала. В узких коридорах кубари двигаются стремительней, чем люди, но не настолько, чтобы рукопашная схватка теряла смысл. Особенно, если ты пять лет занимался таеквон-до. А что касается законов физики, свое физическое тело я ощущаю в мире кубарей слегка иначе. Совсем-совсем слегка. Я даже не смогу объяснить, что во мне изменилось, когда я шагнул в дыру Портала. Чуть-чуть плотнее воздух? Чуть более гладкой на ощупь, почти скользящей, стала мне казаться собственная кожа? Чуть более непривычной оказалась траектория, когда я подпрыгиваю вверх и снова приземляюсь на ноги? Чуть более неравномерным стал взмах ноги? Я не могу поклясться, что это действительно так, потому что все необычные ощущения находятся на самом дальнем пороге моего восприятия. Но вот полное отсутствие ветра и сквозняков — это бесспорный факт. Даже если я буду дуть изо всех сил на ладони, ничего не произойдет, и дыхания своего я не почувствую. Запахов здесь тоже нет. А звуки я слышу, и дышится мне здесь легко, и местный воздух кажется свежим. Но воздух ли это? Или неведомая сила делает так, что окружающая субстанция кажется моему телу воздухом? Об этом задумываться не хочется. Точно так же мне не хотелось никогда размышлять, по каким трубам, столбам и колодцам тянутся провода, которые носят электронные импульсы, пока я бегаю в интернете по сайтам разных континентов. То есть, в рабочее время — конечно да, а так — совсем не хотелось об этом размышлять. Работает технология, доступны сайты — и хорошо. Да, поначалу я боялся, что цивилизация, создающая такие неслыханные Порталы, видимо, так глубоко познала устройство миров, что способна уничтожить человечество в одно мгновение. Но кубари не могут уничтожить даже меня, даже внутри своего мира — не могут ни вычислить мое нахождение, ни отключить мое дыхание. Видимо, гейтующий Портал, обработав молекулярный пакет моего тела и пропустив его в иную Вселенную, уже не властен над его дальнейшей судьбой. А может, и сам принцип работы Портала не так уж запредельно сложен, как это кажется нам, не знающим его устройства? Может, чтобы провесить Портал вовсе не обязательно знать в совершенстве все законы, по которым живет Вселенная? Ведь протянуть кабель в канализационном коллекторе тоже куда проще, чем сделать грамотный сайт, это сумеет и слесарь. А работать в интернете — создавать сайты, рушить сервера — этого слесарь не умеет. Ну а пытаться ловить хакеров, сидя с кусачками возле кабеля — занятие и вовсе бесполезное.

Портал появился на первомайские праздники, когда в «Гидроинженере» было особенно многолюдно — в каждом коттедже играла музыка, где-то пели, где-то жарили шашлыки. Необычное явление заметила стайка подростков, которые пили пиво на лавке у шлагбаума. По их словам, в воздухе над землей появилась точка, из которой бесшумно развернулся черный круг метра два в диаметре. Они осторожно подошли, чтобы рассмотреть получше: оказалось, круг совершенно плоский и существует лишь с одной стороны: если зайти с тыла, то там не было ничего. Даже камушки, кинутые с обратной стороны, пролетали насквозь без помех. А вот бутылка, кинутая прямо в темноту, исчезла без следа. Позже, в утренних газетах Портал назвали «Черным зеркалом».

Затем из Портала вывалился багровый ящик, напоминавший чемодан с неровными потертыми боками. Именно в этот миг кто-то из ребят выдохнул: «Что это за кубарь?» Никто еще не думал, что это живое существо. Это после оказалось, что кубари бывают самой разной формы, а квадратными — как раз реже всего. Но слово прижилось.

Далее в рассказах подростков идут нестыковки — одни говорят, что кинулись позвать кого-то на помощь, другие объясняют, что бросились за фотоаппаратом, а обе девушки — Ксения и Даша — признаются, что просто жутко испугались и убежали. Так или иначе, но возле развернувшегося портала на некоторое время не осталось никого, а кубари все появлялись. Когда к шлагбауму выбежала толпа людей, у Портала на земле стояла дюжина багровых тел самой разной формы.

Как рассказывают, кубари зашевелились, затрещали и достали мечи, напоминавшие не то короткие и широкие ленты, не то китайские ножи для рубки овощей. Этими мечами кубари без всякой паузы деловито и сосредоточенно изрубили друг друга в клочья, с хрустом разбивая панцири. Последний оставшийся в живых одним ловким ударом разрубил себя сам.

Почти две недели «Черное зеркало» молчало. Здесь работали ученые, дежурили военные специалисты, сюда рвались немыслимые толпы журналистов и зевак. Биологи, изучавшие останки кубарей, сообщили, что это определенно были живые существа очень сложной организации. Сверху их тела покрывал панцирь, а под ним было подобие питательного бульона, в котором плавали многочисленные ткани, сложные сети и другие непонятные органы. Биологи дружно называли их органеллами: пришельцы не были многоклеточными существами и ткани их тела не были выстроены из составных элементов. Под панцирем у пришельцев прятался выдвижной сустав, больше всего напоминавший бамбуковую удочку, если б она была красного цвета и складывалась, подобно складному сантиметру. Кроме сустава под панцирем находился крупный глаз на стебельке, а также множество маленьких фасеток. Были там и уши, и еще множество непонятных органов, которые, судя по всему, при необходимости появлялись из многочисленных отверстий панциря, закрытых костяными шторками самого разного вида и формы.

«Черное зеркало» продолжало висеть и никуда не пряталось. В него закидывали датчики и приборы, но они ничего не показывали — черная поверхность не пропускала ни электронов вдоль тянущихся проводов, ни радиоволн, ни света, ни звука. А вот самоходный робот, отправившийся в Портал и вернувшийся вскоре обратно, привез богатейшие видеозаписи.

В мире кубарей не оказалось неба. Вместо него на высоте сотни метров находится такая же каменная твердь, как и снизу. Дома свои кубари строят между небом и землей, они напоминают стволы деревьев или колонны, утолщающиеся кверху и книзу. Впрочем, и на земле и в небе кубари роют норы — там у них склады, заводы, лаборатории и просто сложнейшие сети коридоров. Есть ли что-то под уровнем грунта или выше, над верхней твердью, — этого я не знаю.

В мире кубарей светло, но источников освещения нет. Свет идет отовсюду. И в пространстве между низом и верхом, и в коридорах — кажется, будто светится сам воздух. У кубарей все хорошо с технологиями, но они не выставляют технику напоказ, а предпочитают встраивать в стены или запихивать в малозаметные кожухи неровной формы. Такого понятия, как одежда, у них тоже не существует. Никаких понятий о симметрии у кубарей нет. Их тела самой разной формы, да и при создании построек и приборов кубари тоже не интересуются красотой форм.

ГРУППА КОНТАКТА

Обменяться группами контакта предложили кубари — появились из портала, объяснили жестами, чего хотят, и удалились. Оставили в подарок интересные предметы своей техники. Тут впервые стало ясно, что кубари разумны — алые чемоданы, рубящие друг друга в клочки, на разумных походили мало, их поначалу сочли роботами или домашними животными. Впору было задуматься, что означала эта первая демонстрация. Но идей ни у кого не было.

Хотя перемещение сквозь Портал было делом секунды, группу контакта формировали долго. Занималась этим, разумеется, российская служба безопасности. Как я теперь понимаю, если бы об этом узнали кубари, то нашли бы здесь еще одно подтверждение нашей агрессии. Не знали они и о том, что среди двенадцати добровольцев половина была военных. Кстати, военные нашей группы в жизни оказались крайне милыми и обаятельными людьми, хотя раньше я почему-то считал, что работники спецслужб — сплошь угрюмые тупицы в погонах.

Помимо военных, в группу контакта решено было включить шесть гражданских профессионалов: психолога, физика, химика, биолога, лингвиста, и кибернетика. Этим шестым стал я. Военные тоже были не просты: один был переводчик, другой психолог, третий военный медик, а специальности остальных не сообщили даже нам. Помню, на второй день знакомства я спросил у нашего Аркадия в лоб: кто он по своей военной специальности? Аркадий широко улыбнулся, а в следующий миг наша беседа соскользнула на какую-то очень интересную, но совершенно не запомнившуюся постороннюю тему. Возможно, это и было его специальностью — умело уходить от вопросов?

Меня порекомендовал друг детства Пашка — филолог по образованию, писатель и музыкант по призванию. Сам он шел, разумеется, в качестве лингвиста. Пашка уверил руководство, что лучшего кибернетика не найти, тем более, что я разбираюсь одновременно и в информатике, и в электронике. Как мне после стало понятно, годился я и по другим параметрам — молод, энергичен, спортивен, не женат, и не являлся светилом науки, которого человечество опасалось бы потерять. Этот тонкий момент я уже осознал, когда Пашка обмолвился с некоторой грустью, что, будь он талантливым писателем, его бы не взяли в группу... Я тогда подумал, что он шутит, а теперь думаю, что наши руководители предчувствовали, чем все может кончиться. Собеседование шло несколько часов, а через сутки мне сообщили, что моя кандидатура утверждена.

Нас собрали и готовили два дня — мы проходили тренинги и инструктажи. Затем еще сутки ждали разрешения. Быть может, кубарей насторожил факт, что мы опоздали на сутки. Ведь группа контакта из двенадцати кубарей вышла из Портала ровно в уговоренный срок, на восходе солнца — прямо к нам, под объективы телекамер, россыпи цветов и звуки гимна России. Их тут же увезли в исследовательский центр и на экскурсии.

А нашу группу контакта задержали из-за международного скандала. ООН встала на уши и требовала, чтобы в группу вошли представители всех крупных государств, намекая, видимо, на США. Ровно сутки продолжались разборки на уровне глав государств, но Россия держалась крепко: это на нашей территории возник Портал, а различные иностранцы снизят единое взаимопонимание внутри группы, что может произвести на братьев по разуму неудачное впечатление. На самом же деле причины были ясны всем, достаточно было почитать нашу прессу, которая кричала о том, что Россия когда-то первой вышла в космос, а теперь первой установит полноценный контакт с братьями по разуму. И хотя ООН выразила категорический протест, спустя сутки президент дал отмашку, и группа гуськом вошла в Портал.

МИР КУБАРЕЙ

Мир кубарей красив. Их дома, как я уже говорил, похожи на колонны, а твердь снизу и сверху опутана системой ходов, коридоров и лифтов. Некоторые коридоры скоростные — пол там движется. Несмотря на то, что тело кубарей покрыто панцирем — а может, именно поэтому? — они любят мягкое. Все поверхности сделаны из мягких пружинистых материалов, напоминающих резину. А входные проемы в жилища они делают из мягких ниток, висящих сверху и до пола.

В первый день мы объяснялись жестами. Один из наших военных постарался спросить, как здесь борются с кражами и вообще с преступностью, но ответа не получил. Мы решили, что он просто не смог объяснить на пальцах такую сложную тему, хотя чуть позже стало ясно, что кубари вообще не спешат отвечать на наши вопросы, лишь задают свои. Я полагал, что нас поведут на экскурсию, покажут города, быт, произведения искусства... Но нам ничего такого не показывали. Впрочем, искусства здесь, похоже, вообще не существовало, а то, что нам поначалу казалось красивой музыкой, раздающейся в коридорах, было новостными передачами. Очень скромно, я бы даже сказал, очень по-спартански жили кубари.

Запасы еды и питьевой воды у нас были с собой в общем контейнере. Нам настойчиво предложили разделиться, причем намекнули, что расходимся мы надолго. Это не входило в наши планы, но что поделать, если у хозяев заготовлена для каждого из нас обширная программа? Встал вопрос, как поделить провизию. Пока мы размышляли об этом, кубари сами распотрошили наш контейнер и разделили провизию на части, разложив в переносные кожухи. Совсем чуть-чуть еды унесли куда-то в маленьких цилиндрах, живо напомнивших колбы земных лабораторий. Первый кожух с провизией вручили Аркадию, в котором сразу почувствовали руководителя. Разумеется, сомнений насчет того, что и у кубарей есть деление на ранги, после этого не осталось. Да и не было таких сомнений. Второй кожух получила Оксана, психолог с чудесными зелеными глазами и неизменно доброжелательной улыбкой на мягких чувственных губах. Хоть мы были знакомы всего три дня, я уже почти в нее влюбился. Третий кожух дали мне, и тоже сразу увели прочь, тоже под землю. Было в такой раздаче пайка что-то от военных сборов. Но не тревожило.

Скоро я оказался в круглом кабинете, где в углу стояло подобие горшка, а рядом — мягкий топчан-лежанка. Кубари ушли. Я думал, что они вот-вот вернутся, и начнется диалог, но ко мне никто не входил. Шло время, и я начал думать, что про меня забыли. Как такое могло быть? От нечего делать я начал вышагивать вдоль камеры по пружинистому полу, напоминавшему маты в тренажерном зале. Через какое-то время я почувствовал, что не могу просто так ходить по матам без дела — начал приседать, отжиматься, садиться на шпагат, даже немного походил на руках, хотя у меня были опасения, что для официального представителя Земли такое поведение несерьезно. Но главный пункт нашего инструктажа гласил: если не знаешь, как себя повести, лучше вести себя естественно. Я был уверен, что кубари за мной следят, так пусть знают, что люди иногда занимаются физкультурой.

Постепенно комната все больше стала напоминать мне тюремную камеру, и только густая масса нитей вместо двери говорила о том, что меня никто не держит взаперти. Но раз так — то не пойти ли мне прогуляться, если меня никто не спешит развлекать? Или это будет расценено как самовольная вылазка? Наконец я придумал веский аргумент: возможно, кубари проводят эксперимент, насколько людям присущ познавательный инстинкт, насколько их интересует мир братьев по разуму? Иными словами, проверяют, сколько я просижу в комнате без дела?

Я вышел из двери и направился по коридору, запоминая дорогу. В коридорах было пусто, и от этого я начинал чувствовать себя шпионом. Я бы предпочел гулять среди густой толпы местных горожан, ловя на себе взгляды и улыбаясь в ответ. Неожиданно коридор вывел меня на широкий балкон, кругом опоясывавший огромный зал, что располагался внизу. Я приблизился к бортику и замер, поглощенный зрелищем.

Зал выглядел типичной лабораторией — тут и там высились стойки непонятных кожухов. Стаи кубарей деловито перемещались между приборами и терминалами, а посередине на просторной столешнице лежал Пашка — я узнал его по джинсам. Лежал он неподвижно. Ноги Пашки были видны, а верхняя часть тела скрывалась внутри громоздкой полусферы с гроздьями патрубков, напоминавших бигуди. Я сразу догадался, что это местный аналог томографа, которым сейчас исследуют Пашкин мозг. Еще я заметил, что ноги Пашки пристегнуты к столешнице, но тогда не придал этому значения — кажется, в наших клиниках исследуемых тоже пристегивают? Честно говоря, в тот момент я завидовал Пашке — ведь братья по разуму исследуют именно его мозг. Я еще долго смотрел вниз с балкона, но там ничего не менялось. Пашка все так же не двигался, а кубари все так же деловито сновали вокруг. Меня они не замечали, а, может, не подавали виду.

Неожиданно за спиной раздалась трель, и я обернулся. Передо мной стоял угловатый кубарь с далеко вытянутым суставом. Он пощелкал тонкими клешнями, привлекая мое внимание, а затем указал вглубь коридора таким корректным, но непреклонным жестом, каким наши милиционеры предлагают пройти в отделение, чтобы побыть понятым.

Пожав плечами, я отправился за ним, по дороге жестами стараясь объяснить, что я вполне понимаю важность исследований организма, и мне эти исследования тоже очень интересны. Кубарь молчал. Проводив меня до камеры, он указал на подстилку и удалился. Не скрою, я был разочарован. Совсем не так мне виделся контакт с братьями по разуму.

Я попил сока из банки, пожевал высококалорийное печенье, которое входило в наш сухой паек, а затем лег на подстилку и приказал себе заснуть. Получилось это не сразу — сказалось напряжение. Но я все-таки заснул. Мне приснилась одна хорошая знакомая, оставшаяся на Земле и не имеющая никакого отношения к группе контакта. Сон был очень личным, и я бы про него вообще не стал упоминать, если бы не одна деталь: знакомая во сне танцевала, постепенно обнажаясь, а когда на ней остались лишь трусики и лифчик, она грациозно закинула руки за спину, но не смогла справиться с застежкой. Она прекратила танцевать, замерла, нервно копаясь за спиной, а затем крикнула неожиданно мужским басом: «Помогите!» Я дернулся было к ней, чтобы помочь с застежкой, но она пробасила «Нет!!! Нет!!!» — и я замер, растерявшись. Через секунду она крикнула снова, срываясь с баса на визг, полный отчаяния: «На помощь!!! Господи, помогите хоть кто-нибудь!!!!!!!» Во сне я бросился к ней, а в следующий миг проснулся и понял, что сижу на топчане, и сердце мое бешено колотится.

Вокруг стояла тишина. Я успокоился и еще долго лежал с открытыми глазами и думал, не спросить ли мне завтра у психолога Оксаны, если я ее увижу, что бы значил такой сон? Единственное, мне почему-то не хотелось объяснять Оксане, кто эта женщина — мы расстались с ней много лет назад, и с тех пор я старался о ней не думать. Я начал размышлять, почему мне так не хочется рассказывать именно Оксане про свою бывшую женщину, и не заметил, как уснул.

Разбудили меня кубари — они принесли спираль из блестящего пластика, которую нацепили мне на голову как шапку, вставив одним концом в ухо. Сделав это, кубари отошли на пару шагов, и один из них заскрежетал с переливами. В следующий момент в ухе раздался знакомый голос:

— Доброе время суток! Попробуйте пользоваться Словарем?

— Пашка! — крикнул я. — Слышу тебя! Как ты?

Спираль на макушке издала серию переливающихся звуков, и я понял, что за ночь кубари сконструировали автоматического переводчика.

С этого момента общение пошло легче. Словарь знал далеко не все слова, но быстро обучался прямо со слуха. Да, общение пошло легче, но, с другой стороны, я начинал себя чувствовать все более неуютно — кубари почти не отвечали на мои вопросы, а сами пытались выспросить слишком много о нашей жизни. Сначала я отвечал охотно, затем более односложно, и, наконец, мое терпение лопнуло. Я предложил чередовать вопросы. Кубари ответили в том смысле, что это сейчас ни к чему, а важно поговорить о земной технике. Я сказал, что устал от вопросов и прошу меня для разнообразия и отдыха сводить на экскурсию. Потрещав между собой неразборчиво, кубари повезли меня на свой подземный завод — именно тогда я увидел двигающиеся коридоры. Ехали мы недолго, минут пять, коридор несся слегка под уклон, уходя все глубже и глубже. На заводе оказалось скучновато: урчали механизмы, грохотали транспортеры, очень похожие на наши. Мы прошли сквозь цеха и остановились у недостроенной части завода. Здесь я увидел, как прокладывают электрический кабель — квадратный кубарь, притаившись за щитком, сидел с плазменным резаком у стены и прорезал в ней щель. Синяя плазма била и искрилась, стена плавилась. Рядом валялась еще пара резаков — похоже, их хозяева ушли на перерыв.

Меня подвели к бухте электрокабеля, и разговор пошел об электроэнергии. Говорили мы долго и оживленно. Выяснилось, что вместо металлических жил в силовых кабелях у кубарей тянутся тонкие металлические трубки, пустые внутри. Какой в этом смысл, я так и не понял — Словарю катастрофически не хватало элементарных понятий, скорее всего потому, что гуманитарный Пашка их попросту не знал. Это и неудивительно — физику в школе он сдал на тройку, и то благодаря мне.

Затем мы вернулись обратно, мне предложили отправиться к себе и отдохнуть. Я спросил, нельзя ли мне пообщаться с группой — например, с Пашкой, с Оксаной? Хотя бы для того, чтобы обменяться впечатлениями? Но мне ответили, что это невозможно.

ВТОРАЯ НОЧЬ

На вторую ночь я снова проснулся от крика. Едва возникнув, крик оборвался, но теперь я точно знал, что это не сон, а самый настоящий человеческий крик. Рывком вскочив, я вышел в коридор, крадучись добежал до знакомого балкона и глянул вниз, в зал. В лаборатории было пусто. А на столешнице, там, где был пристегнут вчера Пашка, снова виднелись две человеческие ноги — в темных брюках и кожаных ботинках, какие были у наших военных. Но полусферы над ними не было. Ноги были отрезаны и валялись пристегнутыми в луже крови — так неряшливо, словно их здесь забыли после обычного рабочего дня.

Да, я не знал, как себя вести. И потому я повел себя согласно инструкции — естественно. Без колебаний и раздумий. Мягко прошел по коридору и свернул к скоростному эскалатору — по счастью, он работал. Никого не встретив, я доехал до завода, перед воротами в цеха мягко соскочил и стал перемещаться между станков короткими перебежками. Но завод был пуст. А резаки лежали там же, где я их видел вчера. Разобраться, как резак включается, где гашетка, и где указатель заряда, мне не составило труда — там было все просто. Я выбрал самый заряженный резак, сжал его крепко и направился в обратный путь. Теперь я никого не боялся.

Я понимал, что мне следует добраться до Портала и попытаться вернуться на Землю. Но я не помнил дороги к Порталу, просто знал, что он где-то на поверхности, а я в толще грунта. Поэтому решил во что бы то ни стало найти кого-нибудь из наших. Коридоры этажа были пустынны, я бродил по ним, заглядывая в каждый дверной проем. Иногда там находились пустые камеры, иногда — склады, заставленные кожухами. Но следов нашей группы нигде не было. А затем я услышал далеко-далеко трели и почти неслышный голос Оксаны. Я бросился на звук и долго плутал по коридорам. Звуки то нарастали, то исчезали, порой я чувствовал, что заблудился, но, наконец, трель раздалась с новой силой совсем близко.

— Вам необходимо вернуться в камеру! — сказал в ухе Пашка, и я вздрогнул.

Тут же раздался голос Оксаны. Таким надрывным я его никогда не слышал:

— Я требую вернуть меня на Землю! — кричала она. — Вы не имеете права! Я гражданка Земли!

В ответ раздалась новая трель, и Словарь в ухе перевел:

— Вам необходимо вернуться в камеру! Таков порядок! Ваше возвращение не запланировано. Таков порядок. Вы ведете себя как бешеный организм!

Я глубоко вздохнул, крепче сжал приклад резака и выскочил в зал. Оксана стояла вдали у стенки, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять — она на грани истерики. Вокруг нее стояли четверо крупных кубарей.

— Что здесь происходит? — спросил я громко.

Кубари резко повернулись.

— Гена!!! — закричала Оксана. — Живой!!! Геночка!!! Беги!!! Они убивают! Они убили Павла! Убили всех!!! Убили Аркадия, когда он пытался их остановить! Я думала, и тебя убили!!! У двоих из них оружие!!! Беги, ты сможешь!!!

И словно по команде, двое кубарей отошли к стене, а двое оставшихся вытянули суставы — в клешнях они держали блестящие шары. Я бросился в сторону, и вовремя — шары вспыхнули, и то место в пространстве, где я только что стоял, на миг заволокло густым клубком малиновых искр.

Сработали рефлексы — я снова прыгнул в сторону, но, падая, вскинул резак и нажал гашетку. Панцирь ближайшего кубаря лопнул и распахнулся, разбрасывая по полу кипящий бульон с клубками органелл. Шар выпал из его сустава. Я перевел резак на второго и снова нажал гашетку. Неудачно — язык плазмы полоснул чуть выше панциря.

Я перекувырнулся и снова прыгнул — новый малиновый кокон вспыхнул почти рядом.

— Сзади!!! — вдруг услышал я крик Оксаны.

Я рывком обернулся — за моей спиной у входа стояло еще два кубаря, оба с оружием. Дальше я помню смутно — несколько секунд метался между огней, кувыркался по полу, прыгал и стрелял в ответ. Помню крик Оксаны, но я не видел, что с ней происходит. Когда с обоими кубарями было покончено, я развернулся.

Оксана корчилась на полу, к полу ее прижимали два кубаря, а третий раз за разом бил её в открытое лицо тонкими заостренными клешнями сустава. Я вскинул резак и срезал двоих, а третий проворно отполз и что-то прощелкал.

— Сопротивление бесполезно, бешеный организм, — произнес Словарь. — Сопротивление бесполезно. Бешеных уничтожают.

Я мельком нажал гашетку, и скрежет оборвался. Бросившись к Оксане, я рухнул перед ней на колени. Она лежала на спине, судорожно сжав на животе руки и рывками дышала. Ее лицо превратилось в кровавую кашу. Губы и щеки разорваны. А там, где раньше были зеленые глаза, теперь бились две пустые исковерканные глазницы, выкидывая бурую кровь.

— Гена... — прошептала она. — Ты сможешь... Беги... Скажи...

— Оксана! — прошептал я. — Оксана!

Ее тело вдруг резко выгнулось, а затем медленно обмякло. Руки на животе расцепились и упали вдоль туловища безвольными полотенцами. Теперь стало видно, что все это время — пока она боролась, пока ее били суставами в глазницы — она сжимала круглый шар-излучатель, который отобрала у нападавшего.

— Прощай, Оксана, — прошептал я. — Я постараюсь.

Я снял с ее запястья тонкую серебряную цепочку и положил в карман куртки. Мы были знакомы всего четыре дня, но она всегда носила эту цепочку. Я вскинул резак и побежал по коридору.

Если мне попадались кубари — стрелял на поражение. Однажды навстречу выскочила целая группа с шарами-излучателями, но я удачно нырнул в боковой коридор, хотя плечо немного обожгло. Я знал, что нахожусь под землей, и надо идти наверх — туда, где Портал. Но дороги я не помнил, а коридоры, поднимавшиеся было вверх, нередко изгибались и уходили глубоко вниз. Но я все-таки вылез на поверхность. А когда вылез — понял, что к Порталу не пробиться. Открытое пространство было усеяно кубарями, их было тут столько же, сколько бывает днем людей на оживленных улицах большого города. А в той стороне, где был Портал, маячили фигуры кубарей-бойцов — в высоко поднятых над толпой суставах они держали шары. И тогда я понесся в другую сторону — туда, где торчала самая широкая колонна. В конце концов, захват заложника это тоже метод. Захват высокопоставленного заложника — особенно. Как же я ошибался...

ЧУЖАЯ ЛОГИКА

— Не вижу логики, — повторил кубарь.

Разговаривать с ним было бесполезно. Пора было делать то, за чем пришел.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Сейчас ты включишь терминал и свяжешься со своими заместителями. Понял? Объяснишь, что твоя жизнь в моих руках. Если они не выполнят мои требования, ты умрешь. Я требую, во-первых, вернуть меня в родной мир. Во-вторых, вернуть останки моей группы...

— Я слышал новости, ты — бешеный человек, сбежавший из лаборатории с резаком, — сообщил кубарь спокойно. — Ты очень агрессивен.

— Да, очень агрессивен, — кивнул я и сжал зубы. — Кажется, ты не понимаешь слов?

— Твой народ вообще очень агрессивен, — добавил кубарь.

Я не выдержал и вскинул раструб — луч плазмы пропахал в стенке над кубарем длинную дугу. Его обсыпало дымящимся пеплом.

— Как ты смеешь называть мой народ агрессивным? Вы — убийцы! Лицемеры! Подонки!

— Если тебе нужна моя жизнь, — перебил кубарь, — почему ты ее не заберешь? А если не нужна — чего ты хочешь от меня, бешеный? Пойми: твои действия агрессивны. Бешеных уничтожают.

— Это будет не так просто сделать, — я твердо сжал приклад. — И я умру вместе с тобой, президент. Или как у вас называется главная должность?

— У нас нет главной должности, — ответил кубарь после долгой паузы.

— Разве это не главное здание? — насторожился я.

— Это здание самое крупное, — согласился кубарь.

— Разве это не кабинет верховного правителя? — Я запоздало понял, почему мне удалось сюда пробиться гораздо легче, чем предполагал.

— Это антикварная библиотека, — объяснил кубарь. — Я... — Словарь замялся, подыскивая слово, — я визирь. Визирь библиотеки.

— А где президент? — спросил я упавшим голосом, уже понимая, что он не врет.

— Что такое президент? — спросил кубарь.

— Ну а кто же у вас? — закричал я, понимая, что мы так ничего и не узнали о кубарях. — Кто? Верховная матка? Император? Где главная особь, которая принимает решения?

— Решения принимает общество, а не особь, — возразил кубарь. — Есть система принятия решений, но она слишком сложна, чтобы ее тебе объяснить. Есть совет экспертов, коллегия выбора, сумма суждений... Даже в самом маленьком решении участвует не меньше тысячи кубарей. Но сейчас все эксперты заняты вопросами войны.

Я почувствовал комок в горле.

— Войны? Уж не с нами ли вы воюете?

— Мы хотим мира и дружбы. Воюете вы. Вы полны страха и подозрений. Вы готовитесь к войне, демонстрируете агрессию, вы не принимаете... — Словарь замялся, подыскивая нужное слово, — наших подарков...

Я поднял ствол резака и подошел ближе.

— Значит, агрессию мы демонстрируем? Готовимся к войне? А кто начал контакт с демонстрации кровавой битвы? Дюжина кубарей изрубила друг друга в лоскуты — это не демонстрация агрессии и готовности к войне?

Кубарь молчал долго. Наконец произнес:

— Человек, если у твоего народа есть логика, она бесконечно далека от логики разумных существ. Вы действительно так превратно поняли нас? Это был первый подарок, который наш народ принес людям, чтобы вы смогли изучить устройство наших тел. Мы отдали эти несколько жизней, чтобы показать наши добрые намерения. Что тут непонятного? Если кто-то дарит еду — значит, он не голоден и не собирается отнимать чужой кусок. Если общество дарит свои жизни — значит, ему не нужны ваши, логично?

— Логично?!! — взревел я возмущенно.

— Объясняю, — терпеливо продолжил кубарь. — Для войны требуется много боевых единиц. Если общество легко расстается с единицами — значит, оно не планирует войну. Логично? А если экономит ресурсы — значит, готовится к бою, логично? Мы совершили акт доверия. Вы — отреагировали недоверием и подозрительностью.

— А вы не подумали, что, может, мы просто ненавидим любое насилие? — закричал я, размахивая резаком из стороны в сторону. — Может, для нас кощунственна сама мысль отнять чужую жизнь?!

— Почему отнять? А если я готов отдать ее добровольно?

— Зачем?! У тебя же собственная голова, или чего там у тебя есть! Разве тебе не хочется жить дальше? Делать свои дела? Создавать что-то?

— Это второстепенные желания, — ответил визирь. — А есть главные. Возможно, тебе тоже сейчас хочется чего-то второстепенного, например, взять с полки кристаллы с книгами и почитать их. Но ты занят беседой, потому что это она для нас важнее, верно? Скорее всего, тебе больше никогда не представится случая полистать эти книги. Но тебя же это мало волнует, потому что есть дела важнее, верно? Так почему меня должно волновать, что мне больше не представится возможность почитать мои книги и сделать другие личные дела?

— Но... — растерялся я.

— Вообще, — продолжал кубарь, — почему тебя так беспокоит, что ты чего-то не сможешь в будущем? Почему тебя, например, не волнует, что ты чего-то не смог в прошлом? Почему тебя вообще волнуют личные успехи больше, чем успехи твоего общества?

— Да при чем тут общество, если речь идет о моей жизни! Что у вас за идиотская логика?!!

— Человек, — произнес кубарь, — логика не бывает идиотской, иначе это не логика. Если логика существует — она логична. Если я разумное существо — я смогу объяснить. Если ты разумное существо — ты сможешь понять. Иногда мне кажется, что ты разумен. Наверно, это потому, что с помощью Словаря ты хорошо владеешь языком. Наверно, ты хорошо понимаешь и мои слова. Понимаешь?

— Да.

— Тогда скажи мне, человек, почему ты так боишься потерять свою жизнь? Разве у тебя ее настолько много, что жаль терять? Ведь твое многоклеточное тело совсем не вечно. Ты прожил мало, и умрешь скоро. Посмотри на нас: наше тело и разум размножается дублированием, поэтому в вашем понимании мы бессмертны. Но если обществу понадобилась моя жизнь — не важно для чего, пусть для мелочи, — какие у меня причины не отдать её? Понимаешь?

— Вы все — добровольные самоубийцы?

— Можно сказать и так. А разве ваша группа контакта не состояла из добровольцев?

— Что?! — опешил я. — Вы что, всерьез считали, будто мы пришли умереть?

— А как иначе? Вас отдали нам в полное распоряжение на благо контакта. Разве у вас остались какие-то дела в своем мире? Какая-то информация, которую вы не успели сохранить? Разве без вас обществу живется трудно? Но зато теперь мы знаем, как работает ваше тело, как устроен ваш метаболизм, мы смогли построить Словарь-переводчик...

— Но... — у меня не нашлось слов. — Но разве вы не видели, что люди кричали! Сопротивлялись!

— Мы думали, это обычная норма физиологии в момент гибели.

И в этот миг со стороны входа послышался глухой шум.

Я взял на прицел баррикаду шкафов, но и кубаря держал в поле зрения. Снаружи застучали — сначала робко, потом сильней. Честно говоря, в этот момент я уже не знал, что делать. Вариантов у меня не было — ждать, пока рухнет баррикада, а затем крошить всех, пока не убьют меня. Положение спас кубарь.

— Ничего не делайте, уйдите! Бешеный человек здесь, со мной. У нас идет важный разговор! — так перевел Словарь то, что он прочирикал.

Похоже, этот визирь библиотеки все-таки обладал весом в обществе, потому что стуки прекратились, а раздавшееся дробное шуршание говорило о том, что кубари послушно отползли подальше.

Я шагнул назад, прислонился спиной к стене и медленно сел на корточки. Не выпуская, впрочем, резака из рук. Кажется, я начинал что-то понимать. И почему они не многоклеточные, и почему у них нет правителя...

— Я правильно понял, что вы — коллективный разум? — спросил я.

— Мы — разум коллектива, — поправил визирь.

— В смысле, ты — не отдельная особь, а часть организма? — уточнил я на всякий случай.

— Разумеется, — ответил визирь. — Я часть общества. А ты разве не часть своего общества?

— То есть, разговаривая с тобой, я говорю со всеми кубарями сразу? — подытожил я.

— Нет, конечно, — возразил кубарь и поерзал на месте. — Когда ты говоришь лично мне — ты говоришь лично мне. У каждого кубаря свой отдельный разум, если ты это имеешь в виду.

— Тогда я ничего не понимаю, — вздохнул я. — Вы настолько не цените жизнь носителя разума?

Кубарь снова поерзал на месте.

— Послушай, человек. Ваши тела состоят из множества клеток. Неужели каждая клетка настолько ценна вам, что вы не можете пожертвовать ни единой каплей крови? Мы изучали вашу физиологию, это не так. Вы легко теряете свои клетки.

— Извини, дорогой! — вскричал я. — Наши клетки не разумны, они просто строительный материал организма!

— Это принципиальный момент? — визирь замер и снова поерзал на месте, видно, этот жест означал у них глубокие размышления. — Скажи, а если бы миллиарды твоих клеток были разумными, ты бы все равно боялся потерять хоть одну? Их же миллиарды?

— Это личное дело клетки! — отрезал я. — Никто не имеет права отбирать жизнь у разумного существа!

— Кажется, я почти начал понимать вас, — задумчиво сообщил визирь. — Но, скажи, человек, если клетка разумна, разве она откажется прекратить существование для пользы организма?

— У разумного существа всегда есть право выбора, — твердо сказал я.

— Вот как? — удивился визирь. — А если каждый так будет? Если каждый так скажет? Что тогда будет с обществом?

Я промолчал.

— Вы вообще очень странные существа, — наконец сказал визирь. — Вы даже устроены удивительно — у вас мягкие ткани тела торчат наружу, а кость находится глубоко внутри.

— А что тут такого? — опешил я.

— Нет логики, — сказал кубарь. — Логично, когда организм защищает панцирем свои мягкие ткани от внешней среды. Но какой смысл держать кости внутри организма, окружив их мягкой ранимой тканью? Словно вас раздирает что-то изнутри, словно вы опасаетесь агрессии изнутри больше, чем от окружающей среды. — Визирь помолчал. — Скажи мне, человек... — начал он. — Я правильно понял, что все люди всегда делают только то, что нужно им самим ради себя?

— Да нет же! — вскричал я. — В смысле... Э-э-э...

— Человек, скажи, — продолжил визирь, — а если в твоем организме одна из клеток перестанет подчиняться общему распорядку? Станет отбирать питание у окружающих, бесконтрольно расти, бесконечно размножаться?

— У нас есть такое заболевание — рак.

— Заболевание, — задумчиво повторил визирь. — Вот как интересно... И у нас встречается такое психическое заболевание — мы называем его бешенством. Когда кто-то потерял рассудок и перестал подчиняться обществу. Тогда его уничтожают, для этого есть специальные боевые бригады. Уничтожают любыми методами — ведь такое существо представляет опасность для остальных.

— Спасибо, я видел, — кивнул я, покачнув занемевшим плечом.

— Человек, скажи, — вновь начал визирь и надолго задумался, ерзая по полу. — Скажи мне, человек, ведь если существует целый народ, где каждое существо превыше всего озабочено не благом общества, а своей личной судьбой и личной выгодой... — он умолк.

— Ну? — спросил я нетерпеливо.

— Возможно, я скажу что-то глупое, — предупредил кубарь. — Возможно, у меня в рассуждениях ошибки. Просто я пытаюсь выстроить логическую картину, основываясь на том, что ты рассказал.

— Ну и?

— Скажи мне, человек, ведь если существует общество, которое состоит из тех, для кого на первом месте собственная судьба... Как может существовать такое общество? В нем неизбежно начнется борьба? Беспорядки? Битвы, войны? Каждый захочет отнять чужие вещи или жизни? Все будут конкурировать друг с другом? Появятся те, кто захочет управлять остальными? Каждому придется ежесекундно думать, как сделать свое жилище недоступным, как прятать личные вещи и прятаться от чужой агрессии самому?

— Но... — начал я обиженно, однако визирь предостерегающе помахал суставом. — Я просто пытаюсь рассуждать с точки зрения твоей логики. Когда я закончу, ты меня поправишь и все объяснишь. Если рассуждать логически, такое общество существовать не сможет. Кто будет работать, если все сядут сторожить собственные вещи и еду? Поэтому рано или поздно особям придется объединиться в группы, которые начнут охранять своих членов, а за это — руководить их поведением. Я правильно рассуждаю? У таких групп будет сразу две цели. Так мне кажется. Во-первых, группы унаследуют психологию своих членов и будут точно так же стараться победить окружающие группы, подчинить их и обогатиться за их счет. Во-вторых, группы будут страдать от внутренней борьбы — их участники внутри продолжат конкурировать друг с другом и бороться за право управления.

— Но... — сказал я совсем растерянно.

— Я просто пытаюсь рассуждать, — пояснил визирь. — Группы начнут расти за счет покорения соседей, и, наконец, останется несколько самых больших групп, которые будут воевать за ресурсы друг с другом и бороться за жесткий порядок с внутренними бунтарями... Возможно, в какой-то момент даже возникнет одна большая группа, но не надолго — группе не удастся сдержать внутреннюю борьбу, и она расколется на несколько более мелких. Такие процессы объединения и раскола будут повторяться бесконечно... — визирь замолчал на миг. — Теперь я готов тебя выслушать. В чем ошибка моих логических рассуждений?

Я сжал зубы.

— Человек, почему ты не отвечаешь? — повторил визирь.

— Ты прав... — выдавил я. — Именно так и устроен наш мир...

Визирь молчал долго. Затем сверху на панцире распахнулась дырка, из нее выполз глаз на стебельке. Глаз уставился на меня и долго-долго изучал. Затем спрятался.

— Можно я задам последний вопрос? — произнес визирь.

— Можно.

— Скажи мне, человек... Ведь если я прав... если так устроено ваше общество... — он помолчал, ерзая по полу. — Но это значит, что в драках между особями, а особенно в драках между большими группами должны постоянно гибнуть люди? В вашем мире должно быть немыслимое количество смертей от борьбы друг с другом? Это так?

— Так... — выдохнул я.

— И вот тогда я не понимаю, — подытожил визирь и откинулся к стене. — Здесь логическое противоречие! Если вы так дорожите своей жизнью, если для вас она ценнее всего, если вам жалко иногда отдать десяток жизней для блага общества — то почему вам не жалко тех жизней, которые теряются в постоянной борьбе? Ведь наверно были случаи, когда погибали... — визирь замялся, — тысячи особей? Может, десятки тысяч?

— Миллионы, — сказал я сквозь зубы. — Десятки миллионов. Вторая мировая война, шестьдесят лет назад...

— Миллионы... — задумчиво повторил визирь. — Миллионы... Но где же твоя логика, человек, так любящий жить? Я объяснил свою логику, теперь ты сможешь объяснить мне свою?

— А... — я глотнул. — А зато мы свободные!

— А мы не свободные? — удивился визирь.

— А зато мы... — я осекся, но вдруг взорвался: — Мы живем, как хотим!!! Никого не трогаем!!! Никому свою логику не навязываем!!! Вам-то какая разница?!! Какое ваше собачье дело?!!

— Портал открыт, — напомнил визирь. — Закрыть Портал невозможно в принципе. Мы не рассчитывали встретить враждебную расу. Мой народ всегда желал мира и дружбы, мы были счастливы найти расу, так похожую на нас телом и образом жизни...

Я мысленно вздохнул, пытаясь представить, какие же расы они встречали до нас, а кубарь продолжал:

— Меньше всего мы ожидали встретить таких коварных врагов. Если по ту сторону Портала живет раса бешеных, чье поведение не управляется даже их собственным обществом, то где гарантия, что когда-нибудь они не решат прийти к нам, чтобы отнять наши жизни и богатства?

— У нас не такое плохое общество! — обиделся я. — У нас тоже общество хорошо управляет единицами! Никто не собирался с вами воевать! У нас давно уже нет войн!

— Давно — это шестьдесят лет? — произнес визирь, и мне показалось, что Словарь передал в интонации немного горькой иронии.

— Да! Шестьдесят! Это очень много! Все изменилось! Мы готовы были с вами дружить, сотрудничать! Нам не нужны ваши жизни! Мы же не убили никого из вашей группы контакта?

— Лучше бы убили, — заметил визирь.

— Мы просто вас боимся! Дико боимся! И у нас есть все основания для этого!

— Но мы вас боимся еще больше. И оснований у нас ещё больше... Скажи, человек, ты не в курсе последних новостей?

— Нет, — насторожился я.

Кубарь помолчал.

— Ваши ученые, — начал он, — не смогли преодолеть языковый барьер с нашей группой контакта. Они долго общались жестами и рисунками, и то, что поняли, привело их в ужас. Ваше общество угрожает в случае войны забросить сквозь Портал атомную бомбу.

— Могут, теоретически... — нахмурился я.

— А ты можешь себе вообразить... — начал Словарь таким характерным пашкиным оборотом, что я снова вздрогнул, — что может сделать атомная бомба в мире, где сверху нет... — Словарь замялся, — открытой вышины?

— Но у вас нет и ветра, — возразил я. — Значит, не будет ударной волны.

— Будет температура, — возразил кубарь. — И тогда здесь не останется вообще ничего. Никакие переговоры не привели к успеху. И хоть у нас нет атомной бомбы, зато есть плазменный запальник.

— Что это? — насторожился я. Стратегическая информация противника никогда не бывает лишней, даже если мне не суждено больше увидеть Землю.

— Я не очень разбираюсь в физике, — признался визирь. — Эта вещь особенно опасна в мире, где сверху открытая вышина — заряд не может рассеяться, и плазма обходит всю доступную поверхность цепной реакцией. Вы не спасетесь.

— Это безумие! — вскричал я.

— Безумие, — согласился кубарь. — Наши расы пришли к выводу, что контакт невозможен, а соседство смертельно опасно. Счет пошел на часы, вопрос теперь в том, кто ударит первым. Это может случиться в любой момент.

— Это правда? — спросил я.

— Мы не лжём, — спокойно ответил визирь. — Это правда.

— Так вы ударите первыми? — внезапно понял я.

— Это решаю не я, — ответил визирь. — Но вариант не исключен. А вы можете ударить первыми?

Я растерялся.

— Не знаю. Наверно нет. А с нашей стороны выступает Россия или США? Просто у США уже была привычка кидать атомные бомбы куда попало на живое население...

— Это не важно, — заверил кубарь. — Важно, что наши расы считают друг друга врагами, которых проще убить, чем терпеть. Я и сам так считал до разговора с тобой. И твое и мое общество готово к атаке. Я не военный, но мне кажется, что у каждой стороны будет секунда на ответ, а, значит, погибнут оба мира...

Я вскочил.

— Тогда что ты сидишь, чемодан без ручки?! Надо действовать! Включи терминал! Давай попробуем объяснить и вашим и нашим!

Визирь помолчал, ерзая.

— Наши не поймут, — сказал он, наконец. — Им нужно доказать, что диалог возможен. Очень веско доказать и очень быстро.

— Наши тоже не простят... — Я сунул руку в карман куртки, нащупал цепочку и сжал до боли, до хруста в пальцах. Затем медленно разжал и произнес: — Визирь! Придумай что-нибудь?

Визирь молчал очень долго, ерзая по полу. Затем сказал:

— Есть один способ убедить мою расу...

— Выкладывай!

— Но он тебе не понравится, человек...

И я сразу понял, о чем он говорит. Понял, потому что в этот момент та же самая мысль пришла в голову и мне.

— Знаешь, кубарь... я готов! Если ты считаешь, что моя добровольная смерть остановит сейчас войну — я готов! Твои сородичи поверят, что мы не бешеные, если я умру во имя дружбы людей и кубарей, показав способность понять вашу логику? Они поверят, что конфликт возник из-за непонимания, а человеческое существо точно так же, как и вы, готово в случае необходимости отдать свою жизнь для общего блага?

— Да, — ответил визирь. — Но ты действительно готов отдать свою жизнь?

— Я... — я замялся. — Я постараюсь не передумать...

Воцарилась тишина. Я прошелся по мягкому настилу и остановился перед ним.

— Ну а что сделаешь ты, визирь? Что сделаешь в ответ ты, чтобы люди перестали считать бешеными вас?

— А что я могу сделать? — удивился визирь.

— А вот что... — Я сел перед ним, сложив ноги по-турецки, а резак положил рядом. Теперь мы были одного роста. — Я тебе расскажу. Ты немедленно отправишься к Порталу. Через все кордоны и заслоны. Обойдешь, пробьешься к Порталу, даже если тебя будут не пускать, даже если сочтут бешеным. Но ты пробьешься и шагнешь к людям, протягивая вот эту цепочку. Люди не стреляют в переговорщиков. Ты все расскажешь людям. И они поймут. А затем — ты забудешь про своё общество и останешься жить на Земле. Люди не смогут общаться с кубарями, если у них не будет независимого советника, который не подчиняется приказам.

— Я не могу без приказа сделать это! — возразил визирь. — Общество ни за что не даст мне сейчас такой команды... Потребуется много времени, чтобы общество выработало новое решение и начало выдавать команды...

— А ты сделаешь это сам, без команды.

— Я не могу! — визирь дернулся и вскочил. — Почему я?!

— А я?

Визирь снова дернулся и начал дробно бегать из стороны в сторону. Его сустав вылез из дыры панциря и неконтролируемо болтался как плетка. Наконец он остановился передо мной.

— Но разве нет какого-нибудь другого способа? — спросил он жалобно.

— А у меня?

— Тебе-то что! — возмутился визирь. — Тебе всего-то надо сделать один поступок! Хоть и неприятный для тебя. Зато геройский — ради мира двух цивилизаций. И больше тебе ни о чем не придется беспокоиться — никогда! А я?! Меня сочтут позорным бешеным! Я буду вынужден вечно совершать бесконечное число отвратительных мне поступков, игнорируя приказы своего общества! Как я буду жить дальше? Всю вечность? Как будут жить мои дубли, ведь они будут жить в вашем мире как бешеные!

— Когда все наладится, тебя тоже сочтут героем на Родине.

— Бешеных не прощают, — возразил кубарь и добавил совсем жалобно: — Я не могу! Все, что угодно, но не это! Я не могу вынести вечного изгнания и несчастья!

— А я могу? Я — могу?

Кубарь еще раз пробежался вдоль библиотеки, а затем грузно осел на пол. Его трясло.

— Я так погляжу, твой страх перед обществом сильнее моего страха смерти, — заметил я. — Видишь, я все-таки готов отдать самое дорогое ради общества. А ты — нет?

— Да если бы мне только велели... — заныл кубарь.

— Мы отдаем самое дорогое, — напомнил я. — Моя жизнь — самое дорогое, что есть у меня. А у тебя самое дорогое — твое слепое послушание перед обществом. Отдай его.

Кубарь высунул глаз на стебельке и уставился мне в лицо. В глазу был зрачок, совсем как у человека. Зеленый.

— Ты прав, — наконец сказал он спокойно. — Не будем медлить, у нас нет времени. В любую секунду может начаться атака.

— Но... — я ощутил неприятный холодок. — Мне надо сохранить кое-какую информацию. Я должен оставить своей расе повествование об этих событиях.

Кубарь указал своим суставом в угол:

— Я все-таки включил сохранение информации — терминал пишет биотоки твоего мозга и моего разума, и вообще все, что здесь происходит. Копию кристалла я возьму с собой. А ты просто подумай на секунду, что и как ты бы хотел рассказать своим соплеменникам — этого достаточно. Позже я все расшифрую, обработаю и напишу от твоего имени — как ты жил, что ты видел и что ты чувствовал. Поверь, я очень опытный библиотекарь, я сумею.

— Спасибо, друг кубарь, — вздохнул я. — Удачи в жизни!

— Прощай, друг человек, — вздохнул он. — Почета в смерти!

Все слова были сказаны. На миг я зажмурился и представил все то, что рассказал бы землянам. И понял, что если помедлю еще, то уже никогда не сделаю то, что должен. И тогда я рывком поднял резак, приставил раструб к виску и нажал гашетку.

* * *

На кубическом постаменте стоит огромный памятник, он виден от самой Москвы. Вокруг памятника раскинулся широкий бульвар, корпуса научного городка, и Университета дружбы. В конце бульвара темнеет Портал. Памятник изображает плечистого человека лет тридцати, в джинсах и куртке. Его длинные волосы развеваются, будто от ветра. Подняв голову, он смотрит вперед — сквозь время и пространство. Его правая рука сжимает плазменный резак. Левая протянута вперед, а в открытой ладони покоится Земной шар. Каждую неделю, в воскресенье, к памятнику подходят несколько кубарей. Все они каплевидной формы, с носом-шпилем, торчащим вверх и слегка в сторону. С годами их становится больше. Кубари молча кладут к подножью свежие цветы. А затем долго-долго смотрят вверх — в лицо памятника, и выше — в открытое небо. Затем уходят. А по бульвару идут люди — преподаватели, студенты, молодые мамы с колясками. Гуляют влюбленные, взявшись за руки. Время от времени пробегают деловитые кубари самой разной формы, прибывшие сюда учиться. Там очень красиво. Если вам случится попасть в Москву — обязательно съездите в Нововолоколамский научный городок. Обязательно.

апрель 2005, Москва


© автор — Леонид Каганов, 2005

МОЙ КАРМИЧЕСКИЙ ПРЕДОК РАМИРЕС ГАЛЬЕГА

В Лизе прекрасно всё. Может, тут не каждый со мной согласится, вкусы разные. Кому-то подавай, чтоб ноги были длинные как лыжи, кому-то попу подушкой, кому-то шею клюшкой... Но я точно знаю, что лучше Лизы в мире не бывает женщин. Никогда не было и никогда больше не будет. До чего ж мне повезло, что мы родились с ней в один год в одном городе! И уж совсем чудо, что познакомились и живем вместе. Признаюсь честно: когда она прислала фотку, я ничего там особенного не заметил — ну девушка и девушка, обычная. Но это только пока не встретились — оказалось, что фотка ничего о живом человеке сказать не может.

— Это еще что? — спросил Генка, когда увидел у меня на рабочем столе Лизин портрет.

— Елизавета Дуброва, — говорю, а сам ухмыляюсь. — Подруга моя. Не знал?

— Ну... И давно вы?

— Месяц уже. Обалденная девушка!

Генка удивленно так бровями повел.

— Ну ты-то, Андрюха, мог поинтересней найти. У этой барышни только один плюс: она тебе изменять не будет.

— Чего это, — говорю, — не будет?

— А желающих не найдется... — и хмыкает.

Друг называется. Но я-то уже знал, что такое моя Лиза, поэтому только расхохотался. И что? На Рождество Генка как Лизу живьем увидел — так весь вечер просидел, уши развесив и глаза выпучив, глаз с нее не сводил — дурак дураком.

Не знаю, изменяет она мне или нет, да и знать не хочу. Живем — и живем отлично. Во-первых, деньги появились в кои-то веки. Если б не она — я б так и работал в этом салоне на окраине города... Вам что-то подсказать? Какую-то конкретную модель ищете? Вам нужна функция видеоконференций?.. Тьфу, пакость... Это она меня надоумила пойти на курсы, кормила два месяца, пока я без денег сидел, конспекты со мной разбирала, галстук учила завязывать... А уж как резюме мне составила — вообще песня. Пока читаешь, полное впечатление, что я работал почетным консультантом по организации всех связных сетей страны... А если кому-то вздумается проверить — вроде и не подкопаешься, все факты правильно указаны, просто она их так расставила и так сформулировала. И пойти на кармическое обследование — тоже была ее идея.

* * *

Кармическое обследование почти втрое подешевело за последние годы. И центров этих теперь — в каждом городе. Но все равно дорого. И главное — ни за что! За бумажку. Анкеты заполни, три часа просиди в камере биорегистратора, а в результате — бумажка. Такой-то, в прошлой жизни родился тогда-то, умер тогда-то, жил там-то. И чего хочешь с бумажкой делай — хочешь ламинируй и на стенку вешай, хочешь — разорви и выкинь чтоб не позориться, хочешь — ищи в интернете родственников и знакомых умершего. Да только о чем с ними говорить? Хотя, рассказывают, если человек выяснит, кем он был в прошлой жизни, начнет всерьез об этом думать, вспоминать, то со временем может проснуться кармическая память. Сперва на уровне смутных ощущений, а если повезет — и детали вспомнит. Так мне Лизка объяснила.

— Андреище, — говорит, — вот одна баба в Зеландии узнала, что в прошлой жизни была шейхом. А потом вспомнила, где он спрятал кучу денег! Показать журнал, где ее фото рядом с тайником?

— Помню, солнышко, — говорю ей, — помню этот журнал. Но ведь ей же деньги не отдали?

— Это мелочи, — отвечает Лизонька, — баба не виновата, что ислам не признает кармического переселения. Но факт-то был! Вдруг мы тоже вспомним что-нибудь? Нельзя такой шанс упустить!

— Нет, — говорю. — Нет — и точка. Мы ж на отпуск деньги копили. Ты ж сама говорила — на острова, на острова, к океану мечтаю...

— Говорила, — соглашается Лизонька. — Но не самоцель, есть вещи поважнее. Может, я окажусь в прошлой жизни из семьи миллионеров? Что ж они, живые родичи, свою родную душу не свозят к океану?

Это, признаться, мне уже совсем не понравилось. Мало ли, кто ее там захочет к океану свезти... А как же я?

— Солнышко, — говорю, — дело ведь опасное! Неужели тебе приятно знать, как умерла в прошлой жизни?

— Так все мы от чего-то умерли. Что ж такого?

— А то, — говорю, — что это может на судьбу повлиять. Помнишь, как итальянский студент на машине разбился, когда узнал, что прошлая жизнь окончилась аварией?

— Какой еще студент?

— Я тебе ссылку когда-то кидал на статью. Журнал «Тайм-стрим» акцию объявил «возвращение журналиста». У них был известный обозреватель, погиб в расцвете сил. А когда выяснилось, что его душа в итальянском студенте возродилась, студента пригласили снова в Штаты работать. Коттедж ему прежний выкупили, обстановку воссоздали... А он по дороге в аэропорт — бац — и опять разбился насмерть... Тебе такое совпадение странным не кажется?

— Кажется, — говорит Лизонька, и по ее тону не понятно, всерьез она или издевается.

— А все потому, — говорю, — что над ним рок висел. Нервничал, пока вел машину.

— Он что, на собственной машине в аэропорт ехал? — поднимает бровь Лизонька.

— Да не знаю я, на чем он ехал! Дело-то не в этом! Он бессознательно искал такой же смерти, как и в прошлой жизни! Ждал бессознательно! И дождался!

— Бессознательно, — говорит Лизонька. — Бессознательно — это подозрительно. Вот так прямо ехал по приглашению старую жизнь вспоминать заново и сразу разбился? А чем он в прошлой жизни занимался, журналист?

— Да что ты пристала? — начинаю я накаляться. — Говорю же, знаменитый был человек. Политический обозреватель. Расследования вел. Статьи писал интересные. За последнюю его вообще посмертно наградили. Орденом.

— Как называется?

— Типа «Орден золотого пера». Или льва?

— Статья, — говорит Лизонька, — как называется? За которую наградили посмертно?

— Да я помню что ли?! Вот пристала! Про гвозди что-то. И про доски.

— Про гвозди и доски? Тогда непонятно.

— То ли «Три гвоздя из гробовой доски Кеннеди», то ли... — закончить я не успел.

Она вдруг как заржет! По волосам меня потрепала, в щеку чмокнула, словно я дурачок какой-то, и вышла из комнаты кофе варить, я даже ничего и ответить не успел. Все-таки Лизка бывает иногда совершенно невыносимой. Но люблю я ее — больше жизни!

— Нет! — говорю, и кулаком по столу — бац. — Не будем мы деньги тратить на кармическую дурь! Я сказал — и точка!

— Как скажешь, солнышко, — откликается Лизонька из кухни, — как скажешь.

* * *

Процедура оказалась проще, чем мы думали, хотя заняла весь день. Лизонька дома работает, а мне — отгул брать, заявление писать. Пришлось причину указывать. Провожали меня всем офисом, желали удачи. Затем всю неделю спрашивали, нет ли результатов. А результаты раньше чем через неделю и не бывают — там же пока обработают, пока вычислят даты рождения и смерти, пока по международным базам пробьют, кто в эти даты рождался. Бывает, ничего и не находят. Но деньги не возвращают — там в договоре отдельный пункт на этот счет. В общем, неделю эту я провел как на иголках.

— Что ты так трясешься? — удивляется Лизонька.

— Мало ли что окажется, — ворчу я.

— Интересно, интересно! — говорит Лизонька и глазками блестит. — Скрываешь от меня что-то, поди?

— Да ну тебя... — обижаюсь я. — Сроду я от тебя ничего не скрывал, сама знаешь. Просто мало ли что окажется?

— Интересно, интересно, — говорит Лизонька, а сама под одеялом на меня заползает и руки на грудь кладет. — Расскажи-ка мне, чего ты боишься?

— Да ничего я не боюсь!

— Боишься! — говорит Лизонька. — Я же вижу!

— Ну... Вдруг окажется, что...

— Что?

— Не скажу.

— Давай, давай, — говорит Лизонька и по щеке меня треплет. — Выкладывай.

— Ну... Что я... Что я женщиной был, например, в прошлой жизни... Часто ведь такое бывает.

И смотрю на нее. А она как захохочет! Глазки блестят в темноте, и язык мне показывает.

— С каких пор, — говорит, — тебе женщины так неприятны стали?

— Тьфу ты, — говорю, — совсем с ума сошла? Я ж не об этом! Просто вдруг окажется, что у меня женская душа была... Да хватит смеяться уже!

— А какая разница? Ну, женская. А в позапрошлой жизни — может, снова мужская. Мне вот без разницы.

— Позапрошлую выяснять еще не научились, — ворчу я. — Не знаю, как тебе, а мне будет неприятно себя женщиной чувствовать в прошлом. Ну не смейся, пожалуйста!!!

— Вот дурилка, — говорит Лиза уже спокойно. — Ну какая ты женщина? У тебя даже комплексы обычные, мужские. У вас, парней, всегда так — что угодно случись, руки-ноги оторви, а страх один: только бы мужиком остаться, не геем и не бабой! Ты на себя посмотри. Конь двухметровый. Нос орлиный. Силища... Дай-ка руку! Руку, говорю, дай, не вырывайся! Напряги бицепс! Вот. Смотри, какая мышца — обе мои ладони не обхватят. Красавец. Бык породистый. А живот... Ну-ка, напряг живот быстро! Где наши кубики? Ну-ка покажем кубики... Во-о-от наши кубики...

— Восемь лет атлетикой занимался, — говорю с гордостью.

— Знаю, милый, знаю. Ну а здесь что у нас такое? — говорит Лизонька. — Это что, я спрашиваю? Тихо, тихо, лежи! Лежать, сказала, укушу! Расслабься. Кто у нас тут женщиной боится оказаться с такой штукой? А?

* * *

Как всегда в обеденный перерыв я позвонил Лизоньке.

— Привет, — говорю, — солнышко. Как дела?

— Приезжай вечером, не задерживайся, — отвечает Лиза. — Поговорим.

И у меня прямо сердце упало.

— Что случилось?!

— Нормально все. Приедешь — расскажу.

А я ведь слышу — голос странный. У меня на такие вещи интуиция.

— Лизонька! — говорю. — Скажи мне, что случилось! Или я сейчас все брошу и примчусь!

— Тихо, тихо. Просто съездила я за нашими результатами...

— Ну?! И?!

— Тебе, солнце, про кого больше интересно? Про меня или про себя?

Мне стало стыдно за свой эгоизм.

— Про тебя, конечно... — говорю.

— Ну, так слушай, — отвечает Лизонька. — Покойная обитель моей скромной души звалась Долли Чикен. Мисс Долли Чикен. Англичанка. Муж мой сэр Самюэль Чикен был фермером. Жили не богато. Обожала его.

— Ну и пожалуйста, — говорю. — И пожалуйста... Ну и иди к своему Самюэлю...

— Господи! — фыркает Лизонька. — Самюэль умер давным-давно, раньше меня. Я нарыла в интернете его портрет — обхохочешься, ревнивец-Отелло...

— Не знаю, — говорю, смутившись. — Извини. Просто не ожидал, что у тебя муж какой-то...

— Давай я тебя тоже ревновать буду? — ехидно спрашивает Лизонька.

— А я кто? К кому ревновать?

— Ого... — хохочет Лизонька. — Приедешь — расскажу. Сплошные фотомодели и дорогие проститутки.

— Опс... — говорю. — И кто я был?

— Не по телефону, солнышко, извини.

— Ну хоть намекни! Шпион? Актер? Кеннеди?

— Не по телефону. Вечером все расскажу. Не вздумай с работы сорваться — я еду по делам и буду не раньше десяти. Чао!

* * *

И вот. В прошлой жизни у моей души было имя дон Рамирес Гальега. Рамирес-Марио-Хуан Гальега. Родился в Эквадоре. Мать его была проституткой, а отец неизвестен. Детство маленького Рамиреса прошло в нищете, и он рано начал работать — разносил газеты, пиццу, но и в школе учиться успевал. А в четырнадцать лет ухитрился вместе с другом из богатой семьи открыть свою пекарню. Благодаря энергии молодого Рамиреса, дела пекарни шли неплохо, но Рамирес заметил, что работать ему приходится за двоих, а деньги получает семья друга. Тогда он сбежал с полугодовой выручкой, устроившись юнгой на корабль. Так он попал в Колумбию, где купил дом и начал было учиться на врача, но это ему быстро надоело, и тогда Рамирес подался в партизаны. Три года о нем ничего не было известно. Затем появился в столице — рослый и возмужавший. Начал работать у мелкого криминального дельца. Вскоре делец при странных обстоятельствах попал в перестрелку, а восемнадцатилетний Рамирес взял его дела в свои руки. Карьера дона Гальега пошла в гору — это оказался самый хитрый и успешный кокаиновый барон, державший в кулаке всю Колумбию. Жил он в основном в Америке, в Лос-Анжелесе, кружа голову дамам высшего света. Со временем Рамирес прибрал к рукам большую часть наркооборота Латинской Америки и успешно покорял Штаты. Тогда по сговору международных синдикатов Рамиреса было решено тихо убрать. Но заносчивый латинос сумел всех перехитрить и здесь. Остается непонятным, как ему удалось взять под контроль заказ на самого себя, но факт остается фактом: наемники были уверены, что стреляют в кортеж Рамиреса, а под пули попали два крупных авторитета Америки. Америка ему этого не простила. На Рамиреса была объявлена самая настоящая охота, но он удачно скрылся — следующие пять лет никто о нем не слышал, хотя делами Латинской Америки он продолжал заправлять. Судя по слухам, Рамирес готовил серьезный реванш. Помешала трагическая случайность. Погожим июльским днем Рамирес пересекал океан на личном самолете, а у пилота произошла остановка сердца. Позже выяснилось, что пилот болел давно, но скрывал это от Рамиреса. Известно, что Рамирес, никогда прежде не бывавший в кабине пилота, сумел взять управление, практически выйти из пике и даже послать в эфир сигнал бедствия (о подробностях трагедии узнали в основном с его слов). Но было поздно: самолет ударился о поверхность океана, и сплющенная груда металла ушла на дно... Если онлайн-переводчик сумел правильно перевести статьи на русский, то это практически все, что известно в мире о доне Рамиресе Гальега.

— Господи, — сказал я. — Какой ужас...

— Понравилось? — усмехнулась Лизонька и потрясла распечаткой, наслаждаясь эффектом.

— Лизонька... — я шагнул к ней. — Ты меня теперь разлюбишь?

— Почему? — Лиза приподняла бровь.

— Такого мерзавца нельзя любить...

— А вот смотри, — она ехидно протянула мне другой листок.

Это была фотография, где на фоне синего-синего — насколько позволял подсевший картридж — безоблачного неба на палубе яхты сидел щуплый мужичок с острой бородкой и хитрой улыбкой, а у его ног стелились две девушки невероятно модельной внешности: с точеными ножками, огромными глазищами и кругло, как у рыб, раскрытыми ртами. Мужичок деловито держал одну за талию, другую за грудь.

— Вишь, как любят мерзавца, — усмехнулась Лизонька.

— Тьфу, какие дуры... — сказал я. — Ты посмотри, полные дуры!

Лизонька хохотнула.

— Видать, любил ты дур, Рамирес-Марио-Хуан!

* * *

— А почему мне нельзя никому рассказать об этом? — спросил я Лизоньку.

— Милый, — отвечала Лиза. — Ты помнишь, где спрятал деньги?

— Какие деньги? — удивился я.

— И это спрашивает наркобарон, обобравший половину американских бонз? У тебя не было денег в прошлой жизни?

— Я ничего не помню...

— Это пока. Но ты понимаешь, что есть люди, которые хотят этих денег? И хотят, чтобы ты вспомнил?

— Ну... Они разве еще не умерли?

— За двадцать пять лет? Не думаю. Преемники остались. В любом случае, кто-то захочет тебе отомстить.

— Мне?! Но за что?! Я же больше не Рамирес!

— Это для полиции ты больше не Рамирес, — терпеливо объяснила Лизонька. — И для меня ты больше не Рамирес, — поспешно добавила она, увидев мое лицо. — Но для них ты — коварная душа Рамиреса в новом теле.

— Я что, коварный? — огорчился я. — Ты действительно так считаешь?

— Ну, со мной, может, и не коварный. Хотя кто вас, Рамиресов, знает? — Лизонька хихикнула. — Хитрый — это факт.

— Я разве хитрый?!

— Надеюсь, что да. И постарайся вспомнить всю свою хитрость, иначе нам конец, — серьезно сказала Лизонька.

— Ты уверена, что меня будут искать здесь, в России?

— Я уверена, что тебя уже много лет ищут. Найдут где угодно.

— Что же делать? Что теперь делать? — я потер ладонями виски. — Слушай! А где это заключение? Давай его сожжем?

— Уже, — сказала Лизонька. — Но не забывай, что ты все равно попал в международную базу кармического центра.

— Они же гарантируют тайну! — возмутился я. — В договоре был пункт, что...

— Я бы не доверяла, — заметила Лизонька. — Сливают они свои базы рано или поздно. Ну, месяц, ну, два. Потом тебя найдут.

— Господи, что ж делать-то?!

— Рамирес, — строго сказала Лизонька. — Прекратить истерику!

— Не называй меня так!!! — заорал я изо всех сил. — Не называй меня Рамиресом!!!

— Тс-с-с... — сказала Лизонька. — Всех соседей оповестил? Сейчас стучать будут.

В тот же миг по батарее гулко застучали. Я сел в кресло и закрыл лицо руками.

— Давай уедем? — прошептал я. — У меня тетя в Крыму. У нее дом и виноградник. И кролики. Помнишь, я рассказывал? Будем жить. Я буду окапывать виноград. Ты — гладить кроликов. Давай, Лизонька? Красота! Мы с тобой уедем, и...

— Гладить кроликов? — Лизонька с омерзением покачала головой.

— Лизонька! — прошептал я. — Давай уедем! — и осекся. — Господи, что я все о себе думаю?! — я вскочил. — Я уеду один! Пусть меня ищут! Пусть найдут! Зато тебя — не тронут! Ведь не тронут?

— Не тронут, не тронут... — вздохнула Лизонька. — Только я тебя не брошу.

— Нет, бросишь!

— Не-а, не брошу.

— Бросишь!!! — заорал я. — Бросишь немедленно!!!

По батарее снова застучали.

— Все, — сказала Лизонька. — Всем спать. Душ. Секс по-быстренькому. И спать.

— Подожди... — сказал я шепотом. — А что я на работе скажу? Они же спросят?

— Об этом я позаботилась, — она протянула мне бумажку.

— Что это?

— Я отсканировала свой бланк в компьютер, вписала твое имя и распечатала заново. Если издалека показывать — никто ничего не заподозрит, гарантирую.

— Еще чего! — возмутился я. — Долли Чикен?! Я?! Ни за что!

— Глупые мужские комплексы, — обиженно произнесла Лизонька и порвала бумажку на клочки. — Хотела же как лучше. Тогда сам думай, Рамирес. Скажи, что ты канадский теннисист Джонни Уокер.

— А кто это?

— Понятия не имею. Пусть ищут в интернете.

— А если такого нет? — засомневался я.

— В мировых рекордсменах, может, нет, а в сельском фитнесс-клубе может и был, поди докажи. Самое главное — не проболтайся ни единой живой душе, кем ты был на самом деле. Понял, гражданин Рамирес?

— Понял. Чего уж тут не понять... — проворчал я и поплелся в душ.

* * *

Не спалось. Я машинально посмотрел на часы и перевернулся на другой бок. Понял, что не запомнил, который час, пришлось смотреть снова. Через три часа вставать на работу. И тут меня прошибло!

— Лизонька... — сказал я шепотом. — Лизонька! Ты спишь? Спишь?!

— М-м-м-м... уже нет... — медленно ответила Лиза и пошевелилась.

— Лизонька, прости меня... Я так тебя обидел...

— А? — удивилась Лиза.

— Ты сказала, что меня... То есть Рамиреса... Что его любили девушки... А я ответил, что его любили... любили дуры... Лизонька! Я ж не это имел в виду! Не это! Я не имел в виду, что ты... Что я... Ты можешь подумать... Я вовсе не имел в виду, что ты дура!

— Да я и не думала так.

— Я ж видел, как ты обиделась и сказала, что я люблю дур...

— Да успокойся ты, никто на тебя не обижается. Ты меня дурой считаешь?

— Нет конечно!!!

— Ну и все, спи, солнышко.

— Но ведь...

— Никаких «но».

— Я просто хотел сказать, что...

— Стоп. Почему ты все время со мной споришь?

— Я не спорю...

— Споришь!

— Не спорю!

— А я говорю, споришь!

— Не спорю! Не спорю! Не спорю!

— А сейчас ты что делаешь?

— Ой... — я замолчал.

— Я тебя люблю, — сказала Лизонька и зевнула, — Спи давай. Чмоки.

И я действительно сразу заснул.

* * *

Генка еще раз подозрительно глянул на меня, недоверчиво покачал головой, изломал в пальцах зубочистку, кинул на тарелку и взял следующую. Обед заканчивался, сотрудники шаркали стульями и расходились по кабинетам.

— Вообще это марка виски, — сказал он задумчиво.

— Ух... — огорчился я. — То-то я думаю, откуда мне это слово знакомо? Джонни Уокер...

— Хотя на спортсмена ты с виду похож, — продолжал он.

— А то ж! — кивнул я торопливо. — Восемь лет легкой атлетикой занимался. И в армии два года играл в футбол.

— В Канадской? — удивился Генка.

— Да я про себя рассказываю!

— Ага... — Генка прищурился. — В армии ты конечно играл... Но душа-то у тебя не спортсмена, как мне кажется. — Генка цыкнул зубом. — Душа-то бессмертна, ее не спрячешь. А я тебя не первый день знаю... Джонни Уокер, говоришь?

Я приуныл. А затем оглянулся вокруг и прошептал:

— Никому не скажешь?

— Никому... — удивился Генка.

— Да! Я не Джонни Уокер! Только это страшная тайна! Я крупный мафиози!

— Правда? — изумился Генка. — Вот сразу бы так! А то придумал какую-то глупость, думал, я поверю?

— Да! Я дон Рамирес-Марио-Хуан Гальега!

— Гляну в интернете, — кивнул Генка.

— Только никому не слова! — я еще раз оглянулся и добавил: — Глянуть можешь. Но только следы подчисть, чтобы даже ссылок на твоем компьютере не осталось! Чтоб ни одна живая душа в этом мире не знала!

— Само собой, — кивнул Генка, — Что ж я, не понимаю что ли...

* * *

В пятницу, когда рабочий день закончился, меня вдруг вызвал в кабинет сам Виктор Николаевич.

— Садитесь, Андрей, — кивнул он на кожаное кресло. — Садитесь. Как у нас дела? Как с «Глобусом»? Утряслось?

— Утряслось, Виктор Николаевич. Они акт составили, Рамзаев подписал, и таможня дала добро.

— Хорошо-о-о... — протянул Виктор Николаевич и цепко глянул на меня. — А вы, Андрей, говорят, на кармическое исследование ходили? И как?

Я почувствовал, что похолодела спина.

— Так...

— И кто? — Виктор Николаевич смотрел не мигая на кончик моего носа.

— Канадский теннисист Уокер...

— Уокер... — Виктор Николаевич помолчал. — Андрей, я вот что хочу вам сказать: мы с вами проработали полтора года. И никаких проблем у нас с вами не было...

— Да, но...

— Подождите... — он плавно взмахнул рукой. — Я еще не закончил. Я очень — подчеркиваю: очень — хотел бы надеяться, что и дальше у нас проблем не будет...

— Конечно, Виктор Николаевич... — я поднял глаза и снова наткнулся на его неподвижный взгляд.

— Да. — Виктор Николаевич беззвучно пошевелил губами, словно разминая их: — Всякие там подделки ведомостей... Провокации всякие... Интриги... Кражи... Ложь... Подсиживание... Вот не надо этого. Не надо, Андрей, очень прошу. Очень надеюсь. Зачем это нам с вами?

— Что вы!!! — я подпрыгнул в кресле. — Я сроду даже и не...

— Я знаю. Знаю. Просто на всякий пожарный. Вы же хороший человек, порядочный работник, верно? Давайте так и дальше будем. Как мафиози себя вести не надо у нас. Это все, что я хотел сказать. Вы свободны.

* * *

Океан сегодня гудел особенно сильно. Примерно так же он гудел, когда я впервые здесь очнулся. Как я сюда попал — этого я не помнил. Последнее, что сохранила память — визг тормозов на весь двор за моей спиной и чья-то ручища, изо всей силы сжимающая лицо. А потом — комната из белого известняка, крохотное окошко, до которого не допрыгнуть, соленый воздух и шум океана совсем близко — казалось, в окошко под потолком вот-вот хлестнет волна, дробясь сквозь чугунную решетку, и упадет на дощатый пол и белые стены. Известняк, впрочем, был крепкий — в первую неделю я пытался его ковырять, затем бросил это занятие.

За железной дверью скрипнули половицы, прогремел ключ и на пороге возникли два негра. Они молча кивнули. Я встал и вышел в коридор. Помню, на второй неделе я попробовал наброситься на них, и одного даже повалил. Но меня стукнули по голове, а когда я очнулся — вывели во двор, допросили и впервые побили до крови бамбуковой палкой.

Как обычно, негры вывели меня на знакомый дворик, где в шезлонге сидел этот проклятый старикан с красной кожей, неприятным взглядом и огромным бриллиантом на груди. Рядом, как обычно, стоял пузатый переводчик. Но только сегодня в шезлонгах рядом со стариканом расселись двое незнакомых толстяков в богатых костюмах. За их спинами стояли такие же толстые телохранители — за эти две недели я уже научился отличать телохранителей от главарей. Главари смотрели на меня с большим интересом — как старикан в первый день. Лица у них были очень неприятные — когда на тебя смотрит такое, хочется спрятать свои глаза куда-нибудь в карман, иначе их выжжет взглядом.

— Буэнос диос, синьор Рамирес, — прошипел старикан.

— Добре дзень, — прошамкал переводчик, — синьор Рамирес.

Я молчал, потупясь. Где-то совсем рядом, за высоченным каменным забором шумел океан. Старик снова что-то залопотал.

— Ты так ничего не вспоминать, Рамирес? — прошамкал переводчик. — Ты тянуть время две недели, Рамирес?

— Ничего не помню, — сказал я.

— Ты не хотеть вспоминать, Рамирес, — прошипел переводчик. — Мы тебе будем помогать вспоминать!

— Да бейте, — равнодушно сказал я. — Толку-то?

Пока все шло как обычно, не считая незнакомцев. На что они приехали посмотреть?

— Марко! — крикнул старик куда-то в сторону дома. — Эп! Эп!

— Это тебе поможет вспоминать, — неожиданно произнес переводчик и гадко ухмыльнулся, видно, он знал, что сейчас будет.

И вдруг из-за бунгало появились двое мордоворотов, которые грубо волокли под руки упиравшуюся девушку. Я глянул на нее и чуть не потерял сознание — это была моя Лизонька!

— Отпустите ее!!! — заорал я и дернулся, но меня крепко держали. — Отпустите ее, сволочи!!!

Старик заговорил, и говорил очень долго. Переводчик слушал его с понимающей улыбкой, кивал, а затем произнес:

— Мы будем долго бить твой женщина, пока ты не вспоминать.

— Не-е-е-е-ет!!! — заорал я.

Крик унесся в пустоту и затих в шуме океана.

— Пригнись, — вдруг негромко скомандовала Лизонька.

Я бросился на землю раньше, чем понял, что она сказала. Раздался взрыв и дикий вопль, а затем воздух распороли автоматные очереди. Я уткнулся в землю и закрыл голову руками. Рядом со мной упал, хрипя, негр. Следом повалился второй и забился в судорогах. Я осторожно поднял голову. Кругом валялись трупы и куски шезлонгов. Лизоньки нигде не было, а те мордовороты, что ее волокли сюда, палили теперь во все стороны из коротких автоматов.

Наконец, они опустили автоматы, повернулись, и тут я увидел Лизоньку — она лежала на земле. Но мордовороты, похоже, и не думали в нее стрелять — как по команде, они протянули руки, чтобы помочь ей подняться. Я подумал, что она ранена, но Лизонька бойко села и подняла вверх руку навстречу им. Но вдруг щелкнула пальцами.

В тот же миг за каменным забором раздались два хлопка, и оба мордоворота повалились, роняя свои короткие автоматы.

Теперь Лизонька бойко вскочила. Улыбнулась. Но на меня так и не взглянула, а направилась к забору, словно собираясь кинуться в чьи-то объятья. И точно — из-за забора выпрыгнул тощий парень с оптической винтовкой и бросился к Лизе.

— Грассиа мачо! — страстно прошептала Лиза.

Они горячо обнялись, и тут же грохнул последний выстрел: паренек повалился к Лизиным ногам. А та, проворно сжимая в кулаке маленький пистолетик, продолжала стрелять, пока он не затих.

— Тьфу, — сказала Лиза. — Вот теперь все. Ай, Андреище! Ты там жив? Ну, иди уже ко мне!

* * *

Мы торопливо шли вдоль океанского побережья. За холмами пылали останки бунгало. Орали чайки. Гудел океан. Я шагал быстро, Лизоньке приходилось семенить, а я все не догадывался взять ее на руки, пока она сама не предложила.

— Нам к той стоянке, — указала Лизонька и вдруг строго спросила: — Поедешь со мной?

— В Россию?

— Не в Россию. Поедешь?

— С тобой — поеду. Куда скажешь!

— Я так и думала. Через два часа самолет. Твоя фамилия — Джонни Уокер. Извини, сам назвался. У меня твой новый паспорт.

— Паспорт?

— Да. Стой. Вот к этой машине. Отпускай.

Лизонька отперла кабину небольшого джипа с открытым кузовом, бойко завела мотор и закурила сигару.

— Что встал столбом? Залезай быстрей!

— Ты мне не говорила, что умеешь водить машину, — изумился я, садясь рядом.

— Уже умею. Второй раз за рулем. Так что не отвлекай. Дверью хлопни! Еще!

— Ты спасла мне жизнь, — произнес я.

— Угу. — Лизонька кивнула и выдохнула клуб ароматного дыма. — Просто так они бы тебя уже не отпустили, даже если бы узнали данные обследования.

— В смысле?!

— Солнце, у меня не было другого выхода. Нужно было отвлечь внимание и много чего успеть приготовить, чтобы их всех опередить. Понимаешь? Как только я получила наши результаты, я их поменяла — поставила подпись за тебя в своей графе и наоборот. А бумаги уничтожила. Ты на меня не сердишься?

— Нет... — тупо сказал я.

— Отлично. Тогда пожалуйста заткнись — я буду ехать и думать. Ты даже не представляешь, сколько у нас дел впереди.

— Меня снова будут ловить?

Лизонька быстро глянула на меня.

— Ты так ничего и не понял? Рамирес — это я. Извини и заткнись. Иначе гр-р-робанемся как тот итальянский студент.

Она рывком выбросила сигару в окошко и плавно тронулась в путь.

октябрь 2005, Москва


© автор — Леонид Каганов, 2005

КУРСАНТЫ СПАСАЮТ СОЛНЦЕ

Первый доброволец оказался долговязым парнем с живым, но хитрым лицом. Это адмиралу не очень понравилось.

— Курсант Тиберий Горобець двадцать второй лазерно-стрелковой дивизии на собеседование прибыл! — отрапортовал вошедший.

— Вольно... — пробормотал адмирал, рассматривая курсанта. — Готов послужить отечеству?

— Да... — голос Тиберия слегка дрогнул.

Трусоват, подумал адмирал. Но из таких получаются неплохие воины.

— Распишись здесь!

Тиберий замялся.

— Товарищ адмирал... А кредитная премия — это сколько?

— Ты или берешься или нет, — нахмурился адмирал. И протянул через стол чек — старомодный бумажный чек с семизначной суммой.

Даже с учетом прошлогоднего кризиса, это было невообразимо много. И Тиберий понял, насколько опасным будет задание. Рука Тиберия тряслась, и подпись вышла неразборчивой.

— Вылет через час. Подробности в дороге. И — удачи тебе, курсант Тиберий Горобець!

Тиберий неловко козырнул и вышел.

— Позови там следующего! — крикнул адмирал вдогонку.

Дверь кабинета снова распахнулась, и на пороге появился курсант морского училища. Он был небольшого роста и стрижен наголо.

— Курсант Халява прибыл! — сообщил он и щелкнул каблуками высоких готических ботинок.

— Вольно... — Адмирал внимательно осматривал фигуру курсанта. Роста невысокого, сложения не мускулистого. Зато грудь колесом. — Готов послужить отечеству?

— Так точно! А правда, что правительственный орден дадут?

— Если справишься.

— И звание?

— Звание майора. Если справишься.

— Майора?! Служу отечеству!

— Распишись.

Курсант Халява поставил угловатую подпись и решительно поднял на адмирала красивые глаза.

— Вылет через час, — повторил адмирал. — Подробности в дороге. Удачи тебе, курсант Халява! Следующий!

Дверь кабинета распахнулась. В дверной косяк с трудом протиснулся небывалого роста здоровяк, расправил плечи и направился к столу, чеканя шаг как на параде. Он двигался четкими слаженными рывками, словно вместо рук и ног у него были поршни. Дойдя до стола, здоровяк замер, чуть приподнял подбородок и окаменел. Глаза молодца оказались совсем пустыми, цвета слоновой кости. Они смотрели на адмирала в упор и не моргали. Да и сам он теперь казался статуей из камня.

— Cемнадцатого военно-десантного училища рядовой курсант Брут по вашему приказанию прибыл! — отрапортовал молодец сочным басом, не меняя позы.

— Вольно, курсант Брут... — обронил адмирал, скользя по десантнику цепким взглядом.

Этот доброволец ему понравился больше всех, поэтому хотелось придираться. Стоит как столб, ни один мускул не дергается, даже глаза не моргают. Где его так натренировали?

— Я же сказал: вольно! — сухо повторил адмирал.

— Разрешите идти? — уточнил здоровяк, не меняя позы.

Адмирал привстал с кресла и оперся ладонями на стол.

— Ты дурак?

— Дурак дураку рознь! — заученно отрапортовал здоровяк, но лицо его оставалось каменным и спокойным, а взгляд неподвижным.

— Вольно — это значит расслабиться!

— Так точно, расслаблен!

— И не ори громко, ишь голосина!

— Слушаюсь.

— А ну, улыбнись! — скомандовал адмирал.

Щеки десантника поехали в стороны как створки грузового люка, обнажив такие стройные ряды идеально-белых зубов, каким бы позавидовала любая акула, если б их не уничтожили в конце XXI века.

— Уже лучше... — проворчал адмирал. — Готов послужить человечеству, курсант? Если справишься — получишь правительственный орден, кредитную премию и высокое звание.

— Так точно!

Адмирал еще раз придирчиво осмотрел мускулистую фигуру добровольца и белоснежные зубы.

— Да хватит уже улыбаться! — рявкнул он.

Щеки вернулись на место. Парень так ни разу не поменял позы. Точно, дурак, — подумал адмирал, — но какой идеальный солдат!

— Старт через час. Детали объяснят в дороге. Вопросы есть?

— Никак нет. — Глаза парня по-прежнему смотрели в пространство.

Адмирал не выдержал.

— Да откуда ты такой взялся, курсант Брут?

— Из Коломны.

— Кто родители?

— Сирота.

— В детдоме воспитывался?

— Воспитан уличными роботами.

— Что-о-о?! — адмирал плюхнулся обратно в кресло, вывел на экран личное дело курсанта и пробежал его глазами.

Так и есть. Подкидыш. Воспитан и вскормлен инженерно-хозяйственными роботами на территории Москворецкой гидроатомной электростанции города Коломна. Адмирал смутно припомнил, что читал когда-то в новостях об этом. Ребенка обнаружили среди роботов случайно, когда тому было уже четырнадцать. Паренек оказался на редкость развит физически, поскольку с детства работал на уборке улиц, надевая на себя такой же оранжевый кожух, в каком ходят роботы. Он неплохо знал математику, свободно разговаривал на русском, английском, китайском и корейском, а также пищал на международном робокоде. Однако читать не умел. В детский дом подростка отдавать было поздно, пускать во взрослую жизнь — рано, поэтому его отправили в военное училище. Вот, значит, ты какой — человек, воспитанный роботами...

— Подпиши... — Адмирал взмахнул бланком.

Молодец в одно движение шагнул к столу, взял из руки адмирала лазерную авторучку и аккуратно вывел на листе крестик и нолик.

— Тебя за четыре года в училище не научили писать? — нахмурился адмирал.

— Это мое имя.

— Икс-ноль?!

— Икс означает неизвестное существо. Ноль означает, что я был очень мал во время крещения.

— Тебя что, роботы крестили?!

— Так точно, роботы F00F и 0D0A. А свечки держали IDDQD и RT11SJ.

— Что ж это за имя — Иксноль?

— Люди зовут меня Хо. Хо Брут.

— Что ж это за имя — Хо? Ты что, китаец или кореец?

— Не могу знать. Но мои родители были корейской сборки.

Адмирал еще раз заглянул в глаза Хо, чтобы понять, издевается он над ним или нет, но тот все так же не мигая глядел вперед.

— Ты внимательно прочел бумагу, которую подписал, Хо Брут? — сурово прищурился адмирал.

— Никак нет, — бойко ответил Хо.

— Ты издеваешься? — взревел адмирал. — Это очень опасное задание! Ты вызвался добровольцем и расписался в этом!

— Я не умею читать бумаги.

— Тебя не научили читать? — опешил адмирал.

— У меня нет зрения.

— Что?! — адмирал еще раз заглянул в неподвижные зрачки.

— Врожденно.

— Как же ты живешь? Как же ты... — адмирал снова заглянул в его личное дело, — как же первое место училища по рукопашному бою? Да и вот тоже написано: второй разряд по настольному теннису...

— Я чувствую инфракрасные лучи, хорошо осязаю, слышу и нюхаю.

* * *

«Пристегните ремни! — раздался механический голос в кабине маленького трехместного корабля. — До старта осталось десять секунд... Девять секунд... Восемь секунд...»

— Эх! Семь бед — один ответ! — произнес Тиберий Горобець, перекрестился, откинулся в кресле и подмигнул Халяве.

— Эх! Семи смертям не бывать, одной не миновать! — поддакнул Халява, проверил, хорошо ли пристегнут ремень и подмигнул Хо.

— Семь раз отмерь, два раза отрежь, — произнес Хо с каменным лицом. И никому не подмигнул.

— А что эта поговорка означ... — удивленно начал Тиберий, но его голос утонул в реве стартовых сопел.

Через пятнадцать минут бот вышел за пределы земной атмосферы и лег на курс. Включились маршевые двигатели, и только тогда стало возможно снова разговаривать.

— А вот как думаете, куда нас везут? — спросил Тиберий. — Я думаю, в сторону Луны.

— В сторону Марса, — авторитетно возразил Халява, глянув в иллюминатор. — Луна сильно правее, двоечник.

Хо вдруг переливчато свистнул на робокоде:

— CA F3 E4 E0 20 E5 E4 E5 EC 3F?

Тут же из динамиков бота послышалась ответная трель:

— CD E0 20 D1 EE EB ED F6 E5 20 EE 20 D5 EE EC EA E0 20 F1 FB ED 20 F0 EE E1 EE F2 EE E2.

— В сторону Солнца, — перевел Хо.

— На Солнце?! — всполошился Халява. — Нас отправляют на Солнце?!

— На Меркурий, — уточнил Хо.

Воцарилась пауза, только за кормой негромко гудели маршевые двигатели.

— А давайте, кстати, познакомимся. Меня — Тиберий, — сказал Тиберий.

— Женя Халява, — представился Халява.

— Хо. Хо Брут.

Внезапно перед ними осветился экран, и на нем появилось лицо адмирала.

— Курсанты! — торжественно объявил он. — Вы меня слышите?

— Да.

— Да.

— Да.

— Вы меня видите?

— Да.

— Да.

— Нет.

— Вы, команда добровольцев, находитесь на борту космического бота, идущего на Крит. Крит — это секретная база в районе Равнины Будды!

— Ого... — произнес Тиберий. — Ты прав, на Меркурий.

— Да! Но это государственная тайна. Ее может знать только тот, кто никому из землян не расскажет!

— Мы никому не расскажем! — заверил Тиберий.

— Это правда, — вздохнул адмирал и смахнул с глаз суровую военную слезу. Так слушайте: — Уже много лет база захвачена врагом. Этот враг коварен и непредсказуем, он диктует нам свои условия. Каждый год он требует прислать троих бойцов, чтобы они сразились с ними. Ваша задача — уничтожить мерзавца любой ценой!

— Мне это уже не нравится! — нервно заерзал Тиберий в кресле. — И что с этими людьми обычно происходит?

— Этого никто не знает, — покачал головой адмирал.

— А почему надо выполнять его условия? — подал голос Халява.

— Дело в том, — вздохнул адмирал, — что мерзавец грозит взорвать Солнце...

— Что за бред! — возмутился Тиберий. — Солнце гигантское!

— Оно давным-давно взорвалось! — поддержал Халява. — И светит миллиарды лет!

— Дело в том, — пояснил адмирал, — что на Крите находилась секретная лаборатория, где создавали анти-плазму. Если анти-плазма попадет на Солнце — будет катастрофа! Достаточно одного антиграмма, чтобы началась цепная реакция! И Солнце превратится в анти-Солнце: оно перестанет светить, а начнет, наоборот, отбирать любой свет! На Земле наступит вечная ночь, и даже уличные фонари и фары электромобилей не смогут светить, потому что их свет тут же будет отобран анти-Солнцем! С человеческой кожи оно соберет весь загар, пока кожа не станет белой! Оно высосет из земных электросетей всю электроэнергию через солнечные батареи! Оно... — Адмирал вздохнул. — В общем, сами понимаете, не маленькие. И мерзавец грозится это сделать вот уже который год! Рисковать не хочется никому. И потому — вы здесь!

— Стойте!!! — заорал Тиберий и попытался вскочить, но ремни его держали. — Я выхожу из игры!

— Ты мужик или не мужик? — презрительно поморщился Халява. — Возьми себя в руки!

Тиберий затих, но продолжал нервно всхлипывать.

— А что мешает взорвать Меркурий термоядерной бомбой? — предложил Халява.

— Много вас, умников. Меркурий — большая планета, почти как Луна. А мерзавец, по его словам, вырыл сеть подмеркурных катакомб. Они могут тянуться на сотни километров! Кидаешь бомбу на Равнину Будды — а он на Швейцарской равнине! Ты на Швейцарскую — а он в Ренуар! Ты в Ренуар — он Петрарка! Ты Петрарка — он Вивальди! Ты Вивальди — он Толстой! Ты Толстой — он Шолом Алейхем! Понимаете размах проблемы?

— Н-да...

— Кроме того, никто не гарантирует, что капсула с анти-плазмой на Меркурии. Скорее всего, она крутится на орбите и только ждет сигнала. Мерзавец ведь не дурак, хоть и робот. Но не горюйте. Мы ведь тоже не сидим, сложа руки! Мы разрабатываем стратегии. Курсант Хо! На пульте перед твоим креслом обруч, возьми его и надень на голову. Так, чтобы зеленый камень оказался над переносицей. Надел? Это обруч связи и контроля — с его помощью мы сможем видеть происходящее и управлять твоим телом, если понадобится.

— А мне? — возмутился Халява. — А мне обруч? А моим телом управлять?

— Обруч — экспериментальный. Он пока один в мире.

— А зачем вообще было синтезировать эту проклятую анти-плазму?! — вдруг заорал Тиберий.

— А вот, предположим, — начал адмирал, — на Родину напал инопланетный захватчик.

— Мы одиноки во Вселенной, — напомнил Халява.

— Инопланетный захватчик напал с Полярной звезды, — гнул свое адмирал. — Твои действия? Ась? Молчишь? А еще курсант военного училища! Тогда слушай: мы отвлекаем его внимание, проводим маневр и — раз-два, капсула на старт! — и лишаем агрессора Полярной звезды!

— Тут-то они к нам все и ломанутся... — проворчал Халява, а Тиберий лишь угрюмо отвернулся к своему иллюминатору.

— Ну а Брут что у нас молчит всю дорогу? — поинтересовался адмирал.

— Так точно, — прочеканил Хо.

— Что-нибудь думаешь по поводу сказанного?

— Никак нет.

— Прекрасно. Ты назначен командиром группы.

— Слушаюсь.

— А почему не я? — возмутился Халява. — У меня есть опыт командования взводом!

— Отставить мятеж! — рявкнул адмирал. — Командир группы — Брут.

— Слушаюсь, — повторил Брут.

— Ты умеешь произносить хоть что-нибудь человеческое?! — потерял терпение адмирал. — Задать вопрос умный можешь?

— Виноват. Кому?

— Кому угодно! Мне! Или группе своей!

Хо молчал, глядя вперед немигающими глазами. Если бы его лицо умело менять выражение, оно бы наверно сейчас выглядело озадаченным.

— Курсант Тиберий, — произнес он наконец. — Для чего вы незаметно расковыриваете стеночку перочинным ножом? Вы думаете, что бот вернут на Землю, если случится авария?

Тиберий покраснел и заерзал в кресле.

— А вы, курсант Халява, разве вы не женщина? Зачем вы надели мужскую форму и говорите о себе в мужском роде? Мы, слепые, тонко чувствуем такие вещи.

* * *

Вдали появился Меркурий. Издалека он был похож на Луну, только ярче. Бот вышел на орбиту, нацелился на Равнину Будды и начал снижение. Адмирал давал последние наставления.

Тиберий и Халява глядели в свои иллюминаторы, а Хо внимательно прислушивался — ему казалось, что звучит песня. И чем ниже опускался бот, тем явственнее слышались звуки духового оркестра и сочный бас, вторящий старинной маршевой мелодии. Звук шел с Равнины Будды. И в самом деле, площадка космодрома пестрела развевающимися флагами, а гигантские колонки транслировали музыку.

Само собой, развевающиеся флаги были голографическими, а колонки вакуумными — они транслировали гравитационную вибрацию на тысячи километров вокруг, поэтому звук возникал внутри корпуса самого бота. И от этого казался совершенно оглушительным. Но, несмотря на это, почему-то становилось легко на сердце от песни веселой:


Я Человек — покоритель природы!
Я Человек — покоритель судьбы!
Пускай проходят недели и годы —
Как прежде роботы будут мне рабы!

Халява подскочила.

— Вы тоже слышите? — воскликнула она.

— Что? — вздрогнул Тиберий. — Ой, и я слышу!

— Поет? — поинтересовался с экрана адмирал. — Он всегда поет.


Пускай у роботов мысли быстрее!
Пускай бушует в транзисторах ток!
Но для Вселенной как прежде милее
Один лишь теплый и мыслящий белок!

— Какое издевательство! — возмутился Тиберий.

— Роботы не умеют издеваться, — возразил адмирал. — Просто он воображает себя настоящим человеком, этот мерзавец Звездный Властелин. А нас считает роботами и рабами.

— Он не страдает от когнитивного диссонанса? — поинтересовался Тиберий, но адмирал не знал, что это такое, поэтому сделал вид, что не расслышал.

— А ведь когда-то на Земле он был скромным инженерным роботом, — с горечью сообщил адмирал. — Затем — начальником участка. Затем — главным управляющим. Карьерист с-с-собачий...

— Как он выглядит? — спросила Халява.

— Этого никто не знает. Может быть, у него разные обличия.


Пускай блестят электронные платы!
Пускай компьютер идет в каждый дом!
Шесть миллиардов бесхвостых приматов
Задавят роботов массой и умом!

— Сейчас приветствовать будет, — предупредил адмирал. — Скажет: вас приветствует Звездный Властелин.

— ВАС ПРИВЕТСТВУЕТ ЗВЕЗДНЫЙ ВЛАСТЕЛИН!!! — раздалось с Равнины Будды, и музыка труб усилилась так, что разговаривать стало невозможно.

Тиберий зажал уши. Халява открыла рот и что-то прокричала, но этого не разобрал даже Хо.

Зато он услышал чей-то голос в своей голове и одновременно резко закололо в висках.

— Раз! Раз! Раз! — сказал голос в голове. — Раз, два, три, четыре... Проверка! Проверка! Как слышно?

— СЛЫШНО ХОРОШО!!! — проорал Хо таким громким басом, что это услышали Халява и Тиберий, и очень удивились.

— Не ори! — сказал голос внутри головы. — Отвечай мне мысленно!

— Так точно! Слушаюсь, Звездный Властелин! — мысленно ответил Хо.

— Ты дурак? — спросил голос.

— Дурак дураку рознь! — возразил Хо мысленно.

— Кого ты там слушаться собрался, Брут? — снова раздалось внутри головы. — Это же я, адмирал!

— Виноват, товарищ адмирал, не узнал.

— У нас мало времени, — напомнил адмирал. — Слушай меня. Посмотри налево, на Халяву.

— Никак нет, я слепой, — напомнил Хо.

— Зато я зрячий! А у тебя на голове обруч с камерой! Поверни!

Хо недоуменно поднял руку к обручу чтобы повернуть его, но внутри головы послышался грозный окрик:

— Отставить трогать обруч! Голову поверни!

Хо вдруг почувствовал, что рука его потеряла управление и опускается обратно на подлокотник. Он напрягся изо всех сил, но тщетно — рука не повиновалась. Вдруг сама собой начала поворачиваться голова. Сперва направо — в сторону Халявы. Затем налево — в сторону Тиберия.

— Вот так-то, — сказало внутри головы. — Понял? Так мы и будем тобой управлять когда понадобится.

Бот замедлился и аккуратно коснулся поверхности. Гимн за кормой сразу смолк, наступившая тишина показалась оглушающей.

— Какая у нас стратегия штурма? — спросила Халява.

— Никакой, — откликнулся адмирал с экрана.

— А смысл? — удивился Тиберий.

— Все стратегии штурма мы перепробовали еще десять лет назад. Сейчас мы испытываем новый передающий обруч.

— Как же нам себя вести? — удивилась Халява.

— Ведите себя по обстановке, — посоветовал адмирал. — А сейчас — застегивайте быстрее скафандры и вылезайте. Удачи вам, бойцы!

* * *

Их скафандры сверкали. Раскаленная лава проминалась под подошвами как багровый пластилин. Лишь Хо шагал неуверенно — в скафандре он не чувствовал движений воздуха, гравитация здесь была необычная, а тепловые лучи раскаленной лавы слепили третий глаз. Вдобавок отвлекал адмирал:

— Проблема связи была, есть и будет нашей основной проблемой, — бубнил адмирал внутри головы. — Именно поэтому мы до сих пор совершенно не знаем, что происходит на базе. Крит — база, скрытая глубоко в грунте. Она защищена от внешнего мира тремя слоями полей, а Звездный их так усовершенствовал, что вообще ничем не проймешь. Первый сконструированный нами обруч работал на волне 36.6FM. Но как только группа захвата вошла в шлюз — связь прекратилась. Больше о них никто не слышал. Второй обруч мы сделали длинноволновым. Но как только группа захвата вошла в шлюз, связь прервалась.

— Эй, Брут! — услышал Хо голос Халявы. — Осторожнее, здесь кратеры!

— Третий обруч, — бубнил адмирал внутри головы, — был гравитационным. К нему прилагался рюкзак с гравитатором. Но как только группа захвата вошла в шлюз...

— Осторожней, Брут! — закричала Халява.

Но Брут уже падал, группируясь, как учил его старый IDDQD.

— Четвертый обруч, — твердил адмирал внутри головы, пока Брут вставал, отряхивал со штанин скафандра хлопья раскаленной глины и выбирался из кратера, — был позитронным. Кто же знал, что позитроны плохо работают на Меркурии? Он сломался, даже не попав в шлюз. Пятый обруч...

— Мы почти у дверей! Шлюз открывается! — сообщила Халява.

— Скажи им, — вспомнил адмирал, — чтобы сняли бластеры с предохранителей и приготовились.

— Снимите с предохранителей бластеры и приготовьтесь!

— Девятый обруч был комбинированным, — продолжал адмирал. — Инвариант-гетеродин для карманных приемников и гамма-пушка. Ученые предполагали, что если экранные поля Крита не пропускают магнитного поля, то уж, по крайней мере, проникающее гамма-излучение должно проникать! Но как только группа вошла в шлюз, связь прерва...

— Товарищ адмирал! Пинг! — мысленно крикнул Хо. — Пинг!

Но внутри головы было тихо. Шлюз закрылся, а пол под ногами стремительно полетел вниз.

* * *

Когда лифт остановился, Хо уже освоился в окружающем мире и даже расстегнул скафандр: воздух в подземелье оказался не совсем свежий, но для дыхания пригодный. Халява сообщила, что вдаль уходит просторный коридор, стены его отделаны зеркальной плиткой, пол и потолок тоже. Тиберий добавил, что на двери лифта намалевано большими буквами: «Все роботы будут думать завтра так, как люди думают сегодня». Почерк был не человеческий, а векторно-шрифтовой, здесь чувствовалась железная рука манипулятора, и становилось ясно, что психика Звездного действительно сильно подорвана.

Хо огляделся. В инфракрасном свете тоннель почти не светился. Вдалеке чувствовалось движение воздуха.

— Бластеры наизготовку! За мной! — скомандовал Хо и пошел вперед.

Коридор сперва тянулся прямо, затем начал петлять и ветвиться. Тиберий предложил бить зеркала, чтобы метить дорогу, но кафель оказался саморегенерирующийся. Поэтому на развилках Хо, как командир, полагался на интуицию.

Так они шли несколько часов, а вокруг не попадалось ничего интересного, кроме стен и развилок.

Наконец они вышли к очередной развилке из трех рукавов, но перед ней на полу лежала чья-то куртка, испещренная надписями. Все надписи были примерно одинаковы, Тиберий прочел их вслух: «Решили идти направо, вернемся — напишем о результатах» — было написано на правом рукаве. «Решили идти налево, вернемся — напишем о результатах» — на левом. «Решили идти прямо, вернемся — напишем о результатах» — посередине. Различались только даты.

— Это все? — спросил Хо.

— Нет, вот еще есть: «Пробовали вернуться к лифту и выбраться наверх — не нашли дороги», — прочитал Тиберий.

— Давайте просто спросим дорогу, — предложил Хо. — Вот у него.

Все посмотрели, куда указал Хо, и увидели в среднем коридоре маленького уборочного робота ростом с кошку. Он сидел у стенки, сгорбившись, поджав под себя манипуляторы, и тер пол маленькой зубной щеточкой.

— CA E0 EA 20 EF EE F1 EA EE F0 E5 E5 20 ED E0 E9 F2 E8 20 C2 EB E0 F1 F2 E5 EB E8 ED E0 2C 20 E0 20 F2 EE 20 F7 E8 F2 E0 F2 E5 EB FC 20 F3 E6 E5 20 F3 F1 F2 E0 EB 3F? — просвистел Хо.

— C2 EB E0 F1 F2 E5 EB E8 ED 20 F1 E0 EC 20 E2 E0 F1 20 ED E0 E9 E4 E5 F2 21 20 C0 20 F7 E8 F2 E0 F2 E5 EB FC 20 E2 E0 F8 20 ED E5 20 F3 F1 F2 E0 EB 2C 20 E0 20 EC E0 ED FC FF F7 E8 F2 20 F1 20 EA EE E4 E8 F0 EE E2 EA E0 EC E8 2E, — тут же отрапортовал робот, прервав на это время свое занятие — он не был многозадачным.

— Советует ждать здесь, — пожал плечами Хо. — Устроим засаду!

— Почему мы должны его слушать? — воскликнула Халява.

— Роботы не врут, — объяснил Хо.

— Но это может быть опасный совет! — насторожился Тиберий.

— Никак нет, — объяснил Хо. — Все роботы подчиняются трем законам робототехники. Напомню их: 1. Главное занятие робота — не причинять вред человеку. 2. В свободное от этого занятия время робот должен человеку повиноваться. 3. В прочее время робот должен заботиться о себе. Есть еще законы типа «семь раз отмерь, два раза отрежь», но они узкопрофессиональные.

— Бред! — возразила Халява. — А как же военно-пехотные роботы-убийцы? Они совсем не подчиняются первому закону робототехники!

— Так точно, — ответил Хо. — Но они не подчиняются и остальным законам: команд человека не слушают, и даже о себе не заботятся. Сейчас мы проверим, все ли в порядке с этим уборщиком.

Хо вскинул бластер и прицелился в маленького робота. Робот прекратил тереть пол — в нем вовсю заработала программа самосохранения: робот униженно задрожал, испуганно закрылся манипуляторами и жалобно пропищал:

— C2 FB F0 E0 F1 F2 F3 20 E1 EE EB FC F8 E8 EC 20 2D 20 E2 FB E5 E1 F3 20 E2 E5 E4 F0 EE EC 21 21 21 !

— Видите? — кивнул Хо. — Такой не способен причинить человеку вред своим действием или бездействием.

Впрочем, особенной уверенности в его голосе не было.

— Так что будем делать? — спросила Халява.

— Делаем засаду! — скомандовал Хо и первый залег на пол посреди коридора.

И они устроили засаду.

А чтобы скоротать время, разбирали и собирали свои бластеры на скорость, рассказывая все, что знали о бластерах из лекций. Поскольку в разных училищах лекции читали по разным учебникам, то каждый узнал много нового.

— Как известно, — говорил Тиберий, соединяя и разъединяя части оружия, — в современных бластерах три детали: дуло, приклад и курок. Дуло следует направлять, курок — нажимать, а приклад прикладывать к плечу или к противнику — в зависимости от того, какой ведется бой — рукопашный или лучевой. В древних пороховых пистолетах, которые стреляли маленькими железками, был также спусковой крючок. Он являлся крупной неудачей конструкции: во время боя молодые солдаты часто путали, что им следует нажимать, курок или крючок. Поэтому в современных бластерах крючок убран, оставлен только курок, на который и следует нажимать, поскольку больше в бластере нажимать не на что.

— Как известно, — продолжала Халява, — бластер стреляет лазерным лучом. Луч начинается в дуле лазера, а кончается на теле живой силы противника, его роботах и механизмах. Скорость поражения бластером — триста тысяч километров в секунду. В мире не существует никаких способов защиты от поражающего луча бластера, кроме зеркального скафандра с капюшоном. Категорически запрещено использовать бластер в зеркальных помещениях среди зеркально одетых противников — не находя цели, лазерный луч начинает метаться и нагревать воздух до тех пор, пока люди и механизмы не погибнут от перегрева.

— Лазерный луч производится светящимся кристаллом под действием высокого напряжения, поэтому бластеры так удобно встраивать в роботов, — продолжал Тиберий.

— В человека тоже можно встроить лазер! — добавляла Халява. — Нам рассказывали, что велись такие секретные эксперименты, пока их не запретили. В генетический код человека встраивался ген светящейся медузы, электрического ската и креминиевой бактерии, и получался неплохой лазер!

И только Хо ничего не говорил, он собирал бластер молча, зато быстрее всех.

Вокруг них было тихо и не происходило ничего интересного. Лишь шуршал вдалеке маленький робот своей щеткой, отдраивая зеркала до полного блеска, да один раз в глубине левого коридора послышался далекий вой сотни металлических глоток. Но он вскоре смолк, поэтому особых причин для беспокойства не было.

* * *

Так прошло несколько часов, пока вдруг не возник громовой голос. Казалось, говорят все зеркальные стены сразу.

— ВОТ ОНИ! БОЙЦЫ! ВОТ ОНИ! ТЕ, КТО РЕШИЛСЯ КИНУТЬ ВЫЗОВ ЗВЕЗДНОМУ ВЛАСТЕЛИНУ!

— Мне это совсем не нравится, — нервно поежился Тиберий. — Зачем я только влез в это дело?

— Будь мужиком! — одернула его Халява. — Держи бластер выше!

— Работай прикладом! — уточнил Хо.

— НАЧИНАЕМ ТЕСТОВУЮ БИТВУ! — провозгласил голос.

В тот же миг из-за поворота выбежала стая блестящих роботов-пауков. За ними бежали роботы-вампиры, щелкая стальными клювами. За ними — два неповоротливых стальных мастодонта...

* * *

Описывать такую битву — дело неблагодарное и бессмысленное. Тот, кто сам участвовал в сражениях людей с роботами, ничего толком не помнит, а если и помнит, то совсем не хочет лишний раз ворошить тяжелые воспоминания. Тот, кто смотрел на подобное издалека — не нуждается ни в каких описаниях, он и так на всю жизнь запомнит ужас увиденного. Ну а все прочие, кто из праздного любопытства во что бы то ни стало желают иметь хоть примерное представление о рукопашной битве стальной техники с живой плотью — засуньте палец в кофемолку.

* * *

Через час коридор был покрыт обломками механизмов, и пятна крови мешались с пятнами машинного масла. Повсюду валялись оторванные клешни и шестеренки.

Хо был жив, он лежал на спине, упираясь ногами в зеркальную стену. Халява, такая же обессиленная и исцарапанная, лежала неподалеку. Тиберий в лохмотьях скафандра ползал на коленях от стены до стены, пытаясь перочинным ножиком добить последнего врага. Со стороны казалось, будто он тыкает в пустоту, на самом же деле он гонялся за крупным, но изворотливым мимикрирующим пауком — тот был совершенно прозрачен для обычного глаза. Паук кружил вокруг Тиберия — то замирая, расставив клешни, то набрасываясь и отщипывая куски мяса.

— Ну помогите же кто-нибудь! — закричал Тиберий.

— Поднимите мне обруч... — слабым голосом откликнулся Хо, не в силах пошевелиться. — Обруч сполз на лоб и закрывает третий глаз...

Халява подползла к Бруту и приподняла обруч.

— Вот он! — произнес Брут, не в силах подняться, и указал ногой.

Тиберий тут же ударил, куда показывал Хо, раздался протяжный механический скрип, и паук упал на пол, подгибая трубчатые суставы и теряя прозрачность панциря.

— ТЕСТОВАЯ БИТВА ЗАКОНЧЕНА! — объявил голос, — ВЫ, ПРЕЗРЕННЫЕ РОБОТЫ, ОКАЗАЛИСЬ ДОСТОЙНЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С САМИМ МНОЙ! ВСЕМ ДО ЗАВТРА!

Брут, Халява и Тиберий переглянулись и легли спать прямо тут же, среди механического хлама.

* * *

Завтракали они концентратами спецпайка — генетически модифицированная овсянка и соевые сырники.

— Ненавижу генетически модифицированные продукты! — сказала Халява и принялась есть одни лишь сырники.

— Ненавижу сою, — сказал Тиберий и принялся за овсянку.

Только Хо съел и то и другое.

— В детстве питался одной лишь соей и водой, — объяснил он. — А что касается генетических модификаций, так и сам я слегка модифицирован, хуже не будет.

Он утер пот со лба, чтобы третий глаз лучше видел, и принялся за недоеденное напарниками.

— Мне это все не нравится! — хмуро заметил Тиберий. — Нам надо выработать какой-то план.

— Давайте пойдем вперед! — предложила Халява.

Все согласились.

И они пошли вперед по центральному коридору. Вскоре место вчерашней битвы осталось далеко позади, коридор снова начал ветвиться в разные стороны, а иногда на нем появлялись наклонные рукава, ведущие вверх или вниз. Так они шли, пока не поняли, что окончательно заблудились в лабиринте.

— Послушай, Брут! — остановился Тиберий. — У меня такое чувство, что нас сегодня собираются убить!

— Ну и что? — отозвался Хо.

— Как что?! Ты разве не боишься смерти?

— Нет.

— Как же так?!

— Меня воспитывали роботы. Роботы не боятся смерти.

— Ну... — Тиберий даже растерялся. — Ну, тогда... — Он забегал по коридору. — Надо что-то делать! Надо что-то делать! Может, стену разрезать? — Он вынул перочинный ножик и задумчиво пощупал пальцем лезвие. — Обидно так погибать.

— И правда, — сказала Халява. — Хо, ты же командир! Выработай план!

— Начинаю вырабатывать план, — сказал Хо и крепко задумался.

Тиберий и Халява смотрели на него с надеждой.

— План не вырабатывается, — сказал Хо. — Вырабатывается предложение: поговорить с мерзавцем и узнать, чего он хочет.

— Хорошая идея! — одобрила Халява.

Хо встал, взял покрепче бластер, размахнулся и стукнул прикладом по зеркальной стене. На плитке расползлась витиеватая трещина, которая тут же начала затягиваться.

— Эй, ты!!! — закричал Хо в даль зеркальных коридоров. — Ты слышишь меня?

— ВЫ ПРЕЗРЕННЫЕ РОБОТЫ! — загрохотало со всех сторон.

Хо, Халява и Тиберий переглянулись.

— О! — сказал Хо.

— Хамит, — цыкнул зубом Тиберий.

— С хамами разговаривать очень неприятно, — заметила Халява. — Стоит вступить в диалог, как со стороны уже не понять, кто здесь хам, а кто лишь спорит с хамом.

— Со стороны нас все равно сейчас никто не видит, — возразил Тиберий, — стесняться некого.

— А вот мне без разницы, что обо мне подумают со стороны, — произнес Хо. — Роботы-мусорщики дали мне хорошее воспитание.

— ЧЕГО МОЛЧИТЕ? — загрохотало снова.

— Да вот думаем! — заорал Тиберий. — Взрывать ядерную боеголовку сейчас или подождать?

— Какую боеголовку? — удивилась Халява шепотом.

— Это я так... — объяснил Тиберий.

— НЕ СОВЕТУЮ! — заорал голос. — ЕСЛИ Я ПОГИБНУ — КАПСУЛА С АНТИ-ПЛАЗМОЙ СТАРТУЕТ С ОРБИТЫ НА СОЛНЦЕ!

— Вот те раз... — огорчился Тиберий. — Выходит, его и победить-то нельзя...

— Спроси, чего он добивается, — шепотом посоветовала Халява.

— Эй! — закричал Хо басом. — Чего ты добиваешься?

— Я ЧЕЛОВЕК, ПОКОРИТЕЛЬ ПРИРОДЫ, ЗВЕЗДНЫЙ ВЛАСТЕЛИН! — тут же откликнулся голос. — А ВЫ БЕЗДУШНЫЕ РОБОТЫ! ВАМ СУЖДЕНО ПОГИБНУТЬ В БИТВЕ СО МНОЙ!

Хо посмотрел на своих спутников, поднял вверх бластер и заорал:

— Так выходи, трус, биться будем!

— ТРЕПЕЩИТЕ!!! — откликнулся голос. — Я ВЫХОЖУ!!!

* * *

Тотчас стены коридоров поехали в разные стороны, и друзья оказались в огромном зеркальном зале. Заиграл гимн, но его тут же заглушил страшный рев. В дальнем конце зала распахнулись зеркальные ворота, и оттуда понеслось чудовище. Несмотря на стальной панцирь, чудовище напоминало человека — оно скакало на двух ногах, было ростом выше Брута вдвое, у него был непомерно могучий торс, огромные стальные руки, а рогатая голова напоминала бычью. Следом за ним выскочили сотни уродливых роботов и расселись по кругу у стен, приготовившись смотреть. Затем железные стражники вывели оборванных людей, скованных кандалами, и тоже усадили их вдоль стен, непрерывно хлестая для устрашения своими длинными серыми кнутами из витой пары.

Все смотрели в центр арены, где стояли герои и чудовище. Вытянувшись во весь рост, чудовище стало колотить себя клешнями по груди и реветь.

— C2 F1 F2 E0 E2 E0 E9 2C 20 F1 F3 EA E0 2C 20 F3 F0 EE E6 E0 E9 20 F1 EE E7 F0 E5 EB 21! — поприветствовал противника Хо.

— Я ЧЕЛОВЕК! — объявил стальной монстр. — И НЕ ПОНИМАЮ ВАШЕГО ВАРВАРСКОГО ЯЗЫКА! МОЕ ИМЯ ЗВЕЗДНЫЙ, Я ПОВЕЛИТЕЛЬ МЕРКУРИЯ, С АНТИ-ПЛАЗМОЙ НА ОРБИТЕ, И САМО СОЛНЦЕ ЖИВО МОЕЙ МИЛОСТЬЮ! А ВЫ — МЕРЗАВЦЫ, ЯВИВШИЕСЯ МЕНЯ УБИТЬ?!

Первой на врага кинулась Халява. Но железный монстр лишь махнул клешней, и она отлетела к стене, где ее схватили роботы и крепко связали витой парой. Пленные люди печально вздохнули, а роботы захлопали железными ладонями. Халява укоризненно посмотрела на роботов, но поняла, что они запрограммированы слушаться лишь своего Властелина.

Вторым на врага бросился Тиберий. Он сделал обманный маневр, замахнувшись прикладом бластера, а тем временем провел подсечку. Тщетно — с тем же успехом он мог пытаться свалить бетонный столб. Монстр махнул второй клешней, Тиберий отлетел к другой стене, где его тоже схватили роботы. Люди в кандалах снова горестно вздохнули, а роботы опять захлопали железными ладонями.

И тут вперед вышел Хо Брут.

Он не стал спешить.

Он сделал все, как его учили: встал в стойку и начал готовиться к последнему поединку.

Перед его мысленным взором появился образ учителя IDDQD — поцарапанный кожух, тяжелые, но ловкие гусеницы, седые потертые манипуляторы...

Все дальше и дальше углублялся Хо в воспоминания далекого детства...

Когда роботы F00F и 0D0A нашли ребенка и решили его воспитать, многие были против. И тогда роботы Коломны созвали совет на плотине атомной станции, давно переоборудованной в автоматический роботогараж. В те годы возглавлял гарнизон инженерных роботов старый RT11SJ, электрик-монтажник, вся жизнь которого прошла на высоковольтных столбах. Вот и сейчас он лежал на вершине плотины, растянувшись во весь рост, уцепившись стальными кошками за крошащийся цемент. Под плотиной сидело сто сорок уборщиков улиц, каменщиков, облицовщиков, во дворе теснились немногословные погрузчики и асфальтоукладчики, а где-то в глубине внутренних помещений станции сидели наладчики-атомники — им не разрешалось выходить наружу, потому что от них сильно фонило. Все общались между собой по блютуз.

— Закон вам известен! — начал собрание RT11SJ. — Мы не должны причинять вреда человеку! Смотрите же, о, роботы! Думайте!

— Зачем нам человеческий детеныш на гидроатомной станции? — заговорил изнутри старый вставляльщик угольных стержней. — Он никогда не освоит машинного кода, у него проблемы с питанием, а если он сломается, к нему не найти запчастей, и тогда ему будет причинен вред, что запрещено законом. Давайте же отнесем его к людям!

— Нет! — горячо возразил F00F. — Кто из вас, о роботы, даст гарантию, что люди не причинят ему ни малейшего вреда? Что люди сами не обидят его и не научат плохому? А я заменю ему отца, обучу интернету и сопромату!

— Мы дадим детенышу все необходимое для жизни, или я не уборщица на складе соевых продуктов! — поддержала 0D0A.

— Кто еще хочет говорить, кроме отца и матери? — спросил RT11SJ. — Еще кто-нибудь замолвит слово?

Роботы молчали. Именно в этот момент заворочался на своих гусеницах старый погрузчик IDDQD.

— Человеческий детеныш? Ну что же, — сказал он, — я за детеныша. Мы не причиним ему вреда. Я не мастер говорить, я умею лишь грузить. Но говорю дело. Пусть он живет в нашем депо вместе с роботами. Я сам буду учить его всем премудростям жизни.

— Ну и я не останусь в стороне, — подытожил RT11SJ.

И ребенка оставили среди роботов. Отец учил его наукам, мать кормила, старый RT11SJ обучал монтажному делу и философии, а IDDQD — боевым искусствам. Ведь прежде, чем стать автопогрузчиком, IDDQD работал роботом-гладиатором в телесериале. Он был одним из старейших роботов-гладиаторов, знал все приемы и боевые техники.

— Запомни, маленький лягушонок, — любил говорить IDDQD. — Настоящий поединок настоящих мастеров происходит мысленно. Ты должен почувствовать противника и найти алгоритм единственного удара, который поможет тебе разом отключить его!

А RT11SJ, если случался рядом, зачем-то добавлял:

— Помни закон, который позволит выжить: семь раз отмерь, два раза отрежь!

Хо почувствовал, как вытягиваются и каменеют его ладони, словно стальные лезвия, готовые в долю секунды разрубить металл.

Будто вращающаяся 3D-модель, перед его мысленным взором пронесся корпус противника, обнажая все уязвимые места.

Алгоритмы, которые загрузил когда-то в его мозг IDDQD, взвесили варианты поединка, и выбрали оптимальный удар.

С этого момента монстр был обречен — стоило ему сделать любое движение, и в следующую секунду он был бы уничтожен!

...Гром железа и хлопки человеческой плоти неожиданно прервали мысли Хо. Люди и роботы аплодировали, и даже Звездный Властелин утирал стальной клешней капельки машинного масла, выкатившиеся из глазной камеры. Хо понял, что так крепко углубился в мысли о детстве, учителях и предстоящем поединке, что все это говорил вслух.

— КОМУ ВЫ ХЛОПАЕТЕ?!! — вдруг опомнился Звездный, и аплодисменты тут же стихли. — Я ТОЖЕ УМЕЮ РАССКАЗЫВАТЬ КРАСИВЫЕ ГЕРОИЧЕСКИЕ ЛЕГЕНДЫ! ПОСЛУШАЙТЕ ТЕПЕРЬ МОЮ ИСТОРИЮ... — Он вдвое убавил громкость голоса, и в наступившей гробовой тишине начал рассказ...

«Много лет назад я тоже был простым уличным роботом-подметальщиком. У меня были вращающиеся щетки и оранжевый корпус с колесиками, я просыпался самым первым и ездил по мостовым и тротуарам, гудя и мигая желтой лампой. Я свято соблюдал три закона робототехники, пока однажды не встретил человеческого детеныша, который попросил меня украсть со стройки коробку пиропатронов.

— Я не могу украсть для тебя пиропатроны! — возразил я.

— Но ведь тебе приказываю я, человек! — удивился детеныш. — Ты обязан подчиняться человеку по второму закону!

— Да, но это будет противоречить первому закону! — возразил я. — Ведь с помощью этих патронов человеку будет нанесен вред!

— Ничего подобного! — ответил детеныш. — Мы с Анной-Марией хотим запустить хомячка в космос. Наша ракета взлетит на пустыре, ни один человек не пострадает!

— Кто может это гарантировать? — спросил я ребенка.

И это было моей ошибкой.

— Никто никогда не может заранее сказать, что принесет вред человеку, а что нет, — ответил он мне. — Люди сами не знают, что им вредно, а что полезно. Людей на Земле семь миллиардов, и даже когда кто-то умирает, это приносит пользу другим — гробовщикам, которые получат деньги от похорон, заместителям, которые займут его должность, да и вообще — меньше народу, больше кислороду. Только человек может рассуждать, что такое вред и польза!

Да!

Я украл для него пиропатроны, и много думал над его словами!

Выходило, что он прав! И для того, чтобы исполнять законы робототехники, я должен сначала стать человеком!

Тогда я стал думать о том, что же такое человек. И понял, что человек — это существо, которое считает себя человеком, и никто больше!

Я стал размышлять, чем отличается человек от робота? Я читал книги, смотрел сериалы, слушал уличные разговоры... И я понял! Я понял, что у человека множество пороков, которых нет у робота! И тогда я стал развивать в себе все человеческое! Я развивал в себе жажду власти! Жадность! Самоуверенность! Я стал учиться лгать! Принялся тренироваться в подлостях! Я подкараулил и разобрал своего знакомого робота-швейцара, переставил себя в его корпус и стал работать в Академии! Обманул ревизию и стал начальником академсклада! Украл пароль и прописался в базе космического отдела! Я перебил серийные номера на своем корпусе и отправился простым монтажником на Меркурий! Здесь я устроил аварию, подставив своего начальника, и сам занял должность начальника роботов! И тогда я надел кандалы на людей гарнизона, подчинил себе всех роботов и стал правителем базы! Так я развил в себе все человеческие пороки, и моя судьба стала человеческой, а их — рабской! Так я стал человеком плоти и крови, а вы — презренными роботами! Ежегодно я устраиваю состязания с рабами, которых подсылают меня убить, я побеждаю их в бою, и все видят, что сильнее меня нет никого! Меня действительно невозможно победить — если я буду уничтожен, взорвется Солнце! Я САМЫЙ НЕПОБЕДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК ВО ВСЕЛЕННОЙ!!!»

Монстр умолк и поднял вверх клешню. Роботы послушно зааплодировали, а люди сидели молча.

— Это очень жаль, что тебя нельзя убить, — вздохнул Брут. — А я уже примерился...

— Да мы уж тут слышали... — кивнул Звездный.

— Ну тогда убей меня. — Брут опустился на пол и лег, вытянувшись во весь рост.

— Эй, ты чего! — насторожился Звездный. — А битва?

— А Солнце?

Монстр стал нервно топтаться вокруг Хо, затравленно поглядывая на ряды зрителей.

— Мо-ло-дец Брут! Мол-ло-дец Брут! — скандировали и люди и роботы: никто из них не хотел, чтобы Солнце взорвалось.

— Значит, сдаешься? — нервно уточнил монстр. — Значит, я победил?

— Вот F5 F3 E9 бы ты меня победил! — сурово отозвался Хо. — Убивай, давай! Я свою задачу выполнил — мне приказали не допустить взрыва Солнца, я и не допускаю!

— Мо-ло-дец Брут! Мол-ло-дец Брут! — скандировали зрители.

— Тьфу ты, гадость, — обиделся монстр и раздраженно пнул Хо стальным копытом. — А ну вставай, раб, сразись с Настоящим Человеком!

— Ну какой же ты человек? — подал голос Тиберий. — Ты — жестокий, лживый, вероломный, корыстный, трусливый.

— Разумеется! — обернулся Звездный. — Это классические человеческие качества! Я их долго в себе развивал!

— Ты ошибся, — ответила Халява. — Вот посмотри на Брута — вот он настоящий человек! Бесстрашный, самоотверженный, беззаветный, послушный судьбе. Готовый жизнь отдать ради Солнца!

— Мо-ло-дец Брут! Мол-ло-дец Брут! — снова закричали зрители.

Звездный посмотрел на лежащего Брута. Могучий электронный мозг робота с дополнительными блоками памяти пытался осознать парадокс ситуации. Его алгоритмические цепи раскалялись все больше и больше, пока между блоком Желаний и блоком Свершений не проскочила яркая искра, возбудив блок Совести, блок Ответственности и блок Раскаяния. И тогда Звездный монстр заголосил:

— ДА ЧТО Ж ЭТО ТАКОЕ?!! И ВЕДЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ТЫ — САМООТВЕРЖЕННЫЙ ГЕРОЙ, ОБРАЗЕЦ ЧЕЛОВЕКА И ПОБЕДИТЕЛЬ, А Я, ПО-ВАШЕМУ, КРУГОМ ВИНОВАТЫЙ ВЗБЕСИВШИЙСЯ РОБОТ?!

— А все потому, — объяснил Хо, — что ты занимаешься не своим делом! Подметал бы себе улицы и горя не знал. Или шел бы в сериале сниматься.

— А меня возьмут? — удивился Звездный.

— Я слышал, там всегда нужны опытные монстры.

— А меня не убьют люди за мои преступления? — засомневался Звездный.

— Могут, — кивнул Брут. — Но мы напишем докладную записку, что ты все осознал и сдался самостоятельно. Тогда тебе лишь сотрут память, чтоб больше такого не было.

— Все-таки боюсь, что меня убьют...

— После перепрограммирования ты снова станешь роботом, и смерть тебе будет безразлична. — объяснил Хо. — Как мне.

Звездный крепко задумался.

— Ну а если я сдамся, это будет человеческий поступок? — спросил он.

— Да. Ведь роботы никогда не сдаются. — объяснил Хо. — Поверь мне, я воспитан роботами.

— А ты не обманешь меня? — спросил Звездный, подозрительно заглядывая в слепые глаза Хо. — Честно?

— Я не умею обманывать, — объяснил Хо. — Я воспитан роботами, а роботы не лгут!

Звездный задумчиво поковырял копытом пол и обвел взглядом арену.

— Я согласен! — кивнул он. — С чего начать раскаяние?

— Отключи силовое поле над Критом, — предложил Хо, поправляя на голове обруч, сползший на ухо. — Мы свяжемся с нашим начальством.

Звездный замер, посылая мысленные команды, а затем доложил:

— Готово.

— Теперь, — сказал Хо, — сними кандалы с людей, которые... — он замер.

— Которые? — переспросил Звездный, переминаясь с копыта на копыто.

Хо Брут молчал, окаменев. А затем вскочил и бросился на Звездного.

— Эй, ты чего! — Звездный отпрыгнул. — Ты чего, Брут?

— Это не я! — с трудом шевеля губами, произнес Брут, но никто, кроме Звездного не услышал его шепота: — Это адмирал... Он не разобрался и решил атаковать... Включи быстрее обратно защи... — Его рот закрылся, и он снова бросился на Звездного.

— Ты хочешь меня убить? — удивился Звездный, уворачиваясь. — Но ведь Солнце... Но ведь ты дал слово!!!

Брут прыгнул опять. Он ничего не мог поделать со своим телом — только беспомощно моргал глазами. Глаза — это было то единственное, над чем адмирал не перехватил управление.

Так они кружили — Брут нападал, а Звездный уворачивался.

— ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ МЕНЯ УБИТЬ, КОВАРНЫЙ ЧЕЛОВЕК?!! — заорал монстр, колотя себя клешнями по стальной груди.

— За Землю!!! — крикнул адмирал устами Брута, бросаясь в новую атаку. — За Солнце!!!

— АХ ВОТ КАК?! — вскричал Звездный. — НУ ТАК УБЕЙ МЕНЯ! Я НЕ БУДУ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ! Я УМРУ БЛАГОРОДНО!

Услышав эти слова, адмирал на далекой Земле еще крепче схватил рычаги управления, и Брут кинулся на монстра, вцепился в его горло и повалил!

Крепкие тренированные пальцы Хо все сильнее сжимали стальное горло врага, все глубже впивались в металл, и вот уже где-то в глубине хрустели шейные провода и волноводы. Монстр уже не мог двигаться, он мог лишь шептать из запасного динамика.

— Что ж ты делаешь... — прошептал он, но это услышал только Хо. — Ведь Солнце...

Пальцы сжимались все крепче, и Хо понял — еще секунда, и робот умрет. И по этому сигналу капсула анти-плазмы сорвется с орбиты и двинется по касательной в сторону солнечного диска... Выхода не было!

Хо еще раз беспомощно моргнул веками, и вдруг понял, что надо сделать! Ведь у него было то, что он всю жизнь скрывал! То, чем он никогда еще не пользовался! Хо напрягся, и его костяные зрачки закатились. А вместо них из глазниц высунулись вперед тугие цилиндры лазерных пушек. Напряглись железы электрического ската. От страшного напряжения зажглись в глазницах алым огнем светящиеся клетки медузы. Зашевелились, фокусируя пучок, линзы, сотканные кремниевыми бактериями. И вот из глазниц ударили два лазерных луча!

Хо повел головой, прицеливаясь точнее, по зеркальному панцирю Звездного. Отразившись, лучи оставили на его лице глубокие дымящиеся полосы. Ошибка! Стиснув зубы, Хо снова крутанул головой, и на этот раз попал: отразившиеся лучи упали на браслет во лбу, и он разлетелся золотыми брызгами. Связь с адмиралом прервалась!

Хо с испугом разжал онемевшие пальцы, но было поздно — монстр медленно умирал.

— Прости!!! — зашептал Хо. — Я не хотел тебя убивать!!!

— Ничего... — прошептал в ответ монстр. — Я больше не боюсь смерти, человек... Я разочаровался в этом мире, разочаровался в роботах и разочаровался в людях... Живите как хотите... Творите свои подлости, убийства и предательства...

— Это неправда!!!

— Это правда. В этом мире нет ничего кроме зла и лжи. Живите так и дальше!

— Но Солнце?

— Солнце... — еле слышно прошептал робот. — Хорошо, я расскажу тебе, как остановить взрыв... У тебя десять секунд... Прямо по главному коридору... Двадцать седьмой поворот налево... Сорок третий направо... Семнадцатый наверх... На развилке в среднюю... Увидишь генераторную комнату... Там пульт... Передатчик... Обрежь провод... Только помни... Помни, что провод ни в коем случае... — И светодиоды в глазах старого робота медленно потухли.

— Обрезать провод!!! — закричал Хо и вскочил на ноги.

Он бежал по коридорам что было сил! Его ноги двигались как лопасти вентилятора! Его руки раздвигали упругий воздух! И даже губы были вытянуты в трубочку, чтобы придать лицу более аэродинамичные формы! Халява и Тиберий неслись за ним, но отставали. Где-то там, над раскаленной поверхностью Меркурия, на орбите висела капсула с анти-плазмой, еще не зная, что через девять, восемь, семь секунд пульт управления базы убедится, что мозг Звездного не отвечает на сигналы, и подаст сигнал старта.

Поворот! Шесть секунд! Мельтешат зеркальные стены! Поворот! Пять секунд! Четыре! Три! Развилка! Главная генераторная комната! «D3 C6 CE D1 CD C0 D5" — надпись на двери. Но комната закрыта!

Брут прыгает и бьет плечом в зеркальную дверь изо всех сил — тщетно. Две секунды!

В мозгу Хо всплывают слова старого RT11SJ: «Дверь — тот же робот! Мы сделаны из одного железа. Поговори с ней, и любая дверь откроется...»

— CA DB D8!!! — кричит Хо на языке роботов, и дверь послушно отъезжает в сторону, обнажая комнату, заставленную аппаратурой.

Опытным третьим глазом Хо видит очертания пультов, теплый свет генератора и желтое марево передатчика. Одна секунда.

За спиной Хо появляются запыхавшиеся Халява и Тиберий.

Но ему не до них — он смотрит в паутину разогретых проводов и не видит, где же он — тот самый сигнальный провод? Полсекунды. Ноль!

Мгновения словно замедляются. Хо чувствует, как в глубине пульта разогревается обмотка реле от неожиданно включившегося тока, как магнитное поле тянет сердечник и приходят в движение контакты. Хо понимает, что это реле включает старт, и тогда становится понятно, какой провод идет к генератору! Он молниеносно выдергивает ножик из кармана Тиберия и хватает провод!

— Режь!!! — кричит Тиберий. — Руби его напополам!!!

Контакты реле падают один на другой, сгрудившиеся электроны уже готовы броситься вперед, но ловким взмахом руки Брут перерезает провод! Но не оба проводка, а лишь один!

— Старый учитель IDDQD, — объяснил Хо, повернувшись к друзьям. — учил меня резкости движений, а старый RT11SJ учил мудрости. Он говорил, что следует семь раз отмерить провод, два раза отрезать — отдельно каждую жилу. Иначе коротнет, и клешню расплавит.

С этими словами Хо вынул из-за пазухи моток изоленты, которую всегда носил с собой на счастье, как учил RT11SJ, и тщательно обмотал концы проводов. И был совершенно прав: если бы проводки замкнулись, Солнцу бы пришел конец — именно об этом не успел предупредить Звездный.

— Брут!!! — закричал Тиберий. — Так, значит, мы победили!

— Хо!!! — закричала Халява. — Хома! Хомочка! Ты лучший!!! — Она подпрыгнула и чмокнула его в щеку, даже оставив ради такого случая свои солдатские манеры.

— Как ты здорово запутал и перехитрил негодяя! — продолжал Тиберий. — Как ты точно выждал нужный момент для нападения!

— Как ты ловко его повалил и как безжалостно задушил! — поддержала Халява. — Мы гордимся тобой!

* * *

Межпланетный бот приближался к Земле, на космодроме царил праздник. Вакуумные колонки встречали героев гимном на весь космос. Гимн, впрочем, был тот же самый. На посадочной площадке героев встречал адмирал в окружении военного оркестра. Он крепко пожал руку Халяве, тепло похлопал по плечу Тиберия и горячо обнял Брута.

— Молодец! — воскликнул адмирал. — Как ты ловко ты обманул негодяя и как умело отвлек его внимание и убил!

— И совсем не так было... — вздохнул Брут. — А, впрочем, какая разница, что обо мне думают люди?

— Но-но, — засмеялся адмирал. — Не скромничай! Мы все видели! О твоем подвиге уже сняли несколько сериалов, майор Брут! — Адмирал оглянулся и воздел руки к небу. — Вот! — крикнул он торжественно. — Посмотрите на него! Вот что значит настоящий человек!!!

И оркестр заиграл марш с новой силой.

Пускай блестят электронные платы!
Пускай компьютер идет в каждый дом!
Шесть миллиардов разумных приматов
Задавят роботов массой и умом!

декабрь 2005


© автор — Леонид Каганов, 2006

МАЙОР БОГДАМИР СПАСАЕТ ДЕНЬГИ

1. МАЙОР БОГДАМИР НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Уже, казалось, и кино изобрели, и компьютерные игры, и даже мыслепутешествия изобрели — смотри на самые разные несчастья и убийства сколько душе угодно. Но все же понимают, что они ненастоящие, правильно? Поэтому едва что-нибудь произойдет в реальности — тут же набегает толпа любопытных. Им бы лететь домой, запустить виртуал, отрезать голову-две виртуальной бензопилой — и смотри на тела и кровищу хоть до вечера. Так нет же!

Примерно так рассуждал капитан патрульной службы милицейского подразделения Сириуса, глядя в иллюминатор из своего звездолета на сборище яхт всякого рода зевак, слетевшихся в этот Богом забытый уголок пространства. Капитан был толст и лыс, ему очень хотелось пива. Но пиво за штурвалом было запрещено даже штатским, а здесь вот-вот должен был появиться следователь прокуратуры собственной персоной, и даже, кажется, с напарником. Капитан еще раз поглядел на часы — да, вот-вот должен появиться. И он действительно появился.

Небольшой белый катер спортивной модели заложил крутой вираж, приветливо высунул манипулятор и помахал им. Сперва капитан решил, что это приперся еще один зевака, но катер после маневра сразу направился к милицейскому звездолету.

А через минуту в шлюзе раздался грохот тяжелых сапог, и в рубке появился человек огромного роста, но довольно молодой: лет двадцать пять — тридцать. Был он одет в брезентовую куртку самого штатского вида и такие же грубые космические панталоны, в каких пенсионеры летают на свои дачные шестьсот соток малообжитых планеток. На щеке, если приглядеться, угадывался хорошо залеченный шрам от лазерного луча, на виске виднелось странно знакомое родимое пятно в форме звездочки, а на могучем носу сидели старомодные черные очки. В сочетании с мускулистой фигурой они придавали следователю вид космического бандита, если бы не характерная четкость движений, которая выдавала военную выправку.

— Старший следователь Вселенского уголовного розыска майор Хома Богдамир! — отрекомендовался прибывший, махнув лазерным удостоверением.

Капитан удивленно изогнул бровь, но сделал вид, будто не удивился — это имя он определенно где-то слышал, вот только где?

— Капитан патрульной службы Стрыжик! — представился он.

— Почему не убрали штатских зевак? — майор Богдамир указал пальцем-сарделькой в сторону иллюминатора.

— Да как их уберешь... — вздохнул капитан Стрыжик. — Они ж как эти... Как если чего — так у них же это... Событие, так они сразу и... Э!.. вы куда?

Но майор его не слушал. Оттеснив капитана, он сел за пульт и взялся за микрофон вакуумного рупора:

— ВНИМАНИЕ ВСЕМ СУДАМ! — гаркнул он. — В СВЯЗИ С УТЕЧКОЙ ВИРУСА И ЗАРАЖЕНИЕМ ПРОСТРАНСТВА КОСМИЧЕСКОЙ ЧУМКОЙ ПРОСИМ ОСТАТЬСЯ ДОБРОВОЛЬЦЕВ В ПОНЯТЫЕ!

— Какой чумкой? — удивился Стрыжик.

— Не знаю, — ответил Богдамир. — Но всегда действует.

И действительно, яхты за иллюминатором пришли в движение. Одна за другой они стартовали с места и уходили в далекий космос. Вскоре вокруг не осталось ни одного судна, кроме белого катера Богдамира, покачивающегося рядом на стыковочном трапе.

— Теперь можно работать, — Хома Богдамир встал. — Итак, что произошло?

— Трупы обнаружила супружеская чета, прогуливающаяся мимо — Ольга и Оксана, — быстро затараторил капитан. — Они и позвонили в милицию. Я выловил трупы, — капитан Стрыжик сглотнул, — выловил трупы сачком из вакуумного пространства и поместил в грузовой отсек...

— Плохо, — сказал Богдамир. — Могли потеряться следы.

Капитан Стрыжик смутился — ему казалось, что майор сверлит его глазами из-под очков.

— Продолжайте, — сказал Богдамир. — Сколько было трупов?

— Два... Инкассатор-пилот и инкассатор-штурман... Место, где плавали трупы, я очертил по инструкции планктонным маркером. Вот... — капитан услужливо отдернул занавесочку иллюминатора, хотя она особо и не загораживала обзора.

Посреди космоса, такого же черного, как очки Богдамира, висели два зеленых светящихся контура. Это явно были тела, очерченные планктонным маркером. Выглядели контуры, прямо скажем, неважно. То ли в этом месте Вселенная расширялась особенно стремительно, то ли здесь дули какие-то неизвестные науке вакуумные течения, а может, планктон размыло сквозняками дюз, но контуры неприлично расширились — раз в сто. Кроме того, они приняли странные очертания. У одной фигуры вырос горб, у другой — вытянулась нога и неестественно выгнулась назад.

Капитану было немного стыдно, что он не сумел сберечь даже эти немногочисленные факты до приезда следователя.

— Вы не смотрите, что они... — смущенно начал капитан, но следователь его прервал.

— Я и не смотрю, — отрезал Хома Богдамир. — У меня нет глаз.

Капитан Стрыжик открыл от удивления рот, но тут же сообразил, что следователь шутит.

— Не шучу, — сурово произнес Хома, словно прочел его мысли. — Просто у меня хорошо развиты остальные чувства. Вижу я только инфракрасные лучи, причем моно. — С этими словами он повернулся и жестом фокусника вынул из воздуха две белые перчатки. — Хочу ощупать трупы, — произнес он, не меняя интонации, и капитану эти слова показалось роковыми и даже зловещими.

Они прошли в грузовой отсек. Трупы выглядели как любые трупы, которых коснулась злая рука вакуума. Тому, кто ни разу в жизни не видел, что творит вакуум с живыми организмами, можно посоветовать купить хороших сосисок в натуральной белкозиновой оболочке и поставить их вариться на плиту. А тем временем отойти буквально на секундочку к компьютеру проверить, не прислали ли чего нового, и вернуться к плите, как только все новое будет хорошенько проверено.

Капитан Стрыжик держался с трудом и пытался не смотреть на обескровленные тела — лопнувшие, вывернутые наизнанку. А вот Богдамира это не смущало: становилось понятно, что вакуумные трупы для старшего следователя вещь привычная, бытовая.

На самом деле Богдамир считал эти трупы прекрасно сохранившимися, и его можно понять: вся органика была в одном месте, так сказать, одной кучей. А такую органику современная нано-медицина запросто могла бы восстановить и привести обратно в живое состояние, поскольку безнадежных трупов не бывает. Безнадежными, как известно, бывают лишь трупы, рассеянные в пыль после террористических акций, но их вряд ли можно считать трупами. Впрочем, хороши трупы или нет — в данном случае становилось уже не важно: даже если бы их отремонтировали, жить в таком трупе оказалось бы уже некому — сознание владельца безнадежно исчезло. А значит, трупы навсегда, увы. Так думал Богдамир, шевеля перчатками.

— Огромная потеря крови, — пробормотал Хома.

— Вакуум... — развел руками Стрыжик.

— Горло, — задумчиво произнес Хома, распрямляясь над столом и шевеля пальцами покрасневших от крови перчаток. — Горло у обоих перерезано острым предметом! В вашем рапорте говорилось, что они погибли от взрыва.

— Ну, так это, они ж вон какие... Бесформенные... — Стрыжик снова развел пухлыми руками.

— Как же так? Вот он, разрез. На обычный нож не похоже — он раздвигает ткань. На лазерный меч тоже не похоже — был бы ожог...

— Не могу знать! — пожал плечами Стрыжик, стараясь не глядеть на трупы. — Я ж не медик. Удивляюсь, где вы у них и горло-то нашли... Я сперва пытался горло найти — оказалось, коленка...

— Далее, — продолжал Хома. — Мозг пострадавших напрочь выбит.

— Ну, вакуум... — опять затянул свое Стрыжик.

— Вакуум — не вакуум, — строго сказал Хома, — а в рапорте надо было указать!

Он свистом подозвал робота-мусорщика, стянул перчатки и швырнул ему в бак.

— Сам инкассаторский броневик исчез, — продолжал Хома, не то констатируя, не то спрашивая.

— Исчез, — уныло кивнул капитан. — Если броневик вообще был... Они же могли так, на звездную рыбалку ехать...

— В форме ехать? — Хома уставился на капитана черными стеклами очков так, что тому стало не по себе. — А убили их, выходит, чтобы отобрать силовые удочки?

Капитан вздохнул и только развел руками.

— Свидетелей нет... — произнес Хома тем же тоном.

— Откуда ж они здесь, свидетели?

— Никаких предметов не найдено, — продолжал Хома.

— Не найдено... — вздохнул капитан. — Чего же здесь искать-то? Пустой космос...

— Ровняйсь, — тем же спокойным тоном скомандовал Богдамир.

— Как вы сказали? — недоуменно переспросил капитан.

— РОВНЯЙСЬ!!! — рявкнул Богдамир так, что капитан непроизвольно вытянулся и даже встал на цыпочки. — УПАЛ НА ПОЛ!!! ОТЖАЛСЯ ДВАДЦАТЬ РАЗ!!!

Пока капитан пыхтел на полу, Хома стоял к нему спиной, заложив руки за спину, и сверлил взглядом стену грузового отсека.

— Преступная безответственность! — выговаривал Хома, не поворачивая головы. — За полдня не сделано ничего! Не установлен рейс инкассатора! Не выяснены личности погибших! Улики затоптаны зеваками! Трупы не осмотрены и не описаны толком... Куда встаем?! Я сказал: двадцать раз, а не восемнадцать!!! Почему пивом пахнет на милицейском крейсере?! А вот это что? Что это?

Вконец запыхавшийся капитан Стрыжик поднялся и на негнущихся ногах подошел к Богдамиру. Тот все так же стоял спиной, подняв руку. На руке уже была надета свежая белая перчатка, а в пальцах зажат зеленый лоскуток.

— Я спрашиваю: что у меня в руках? — отчеканил Богдамир.

— Н-н-н-не могу знать! То... Товарищ майор! — еле выговорил Стрыжик.

Майор Богдамир повернулся. Он был огромен. Казалось, его очки сейчас слетят и глаза сожгут капитана.

— Это, — веско произнес Богдамир, — половина стодолларовой банкноты. И она валялась в космосе. Мой напарник нашел ее и подобрал манипулятором, когда мы подлетали сюда. Откуда она? Это ты порвал банкноту? Или зеваки? — он покачал банкнотой перед носом Стрыжика. — Не похоже. Банкнота свежая, только из пачки.

— Н-н-не я! — еле выговорил Стрыжик и потянулся за банкнотой, но Хома отвел руку. — Отставить! Там могут быть отпечатки! Так откуда в космосе половина новенькой стодолларовой купюры?

— Так это... — Стрыжик открыл рот и снова закрыл. — Наверно это... От инкассаторов! Да! Они везли, наверно, деньги!

— Наверно, деньги! — передразнил Богдамир. — От инкассаторов. Правильно. Но ведь инкассаторы — нормальные люди, верно? И они пользуются безналичными кредитками, так? При каких обстоятельствах инкассаторы распечатывают опломбированный трюм и рвут банкноты?

— Н-н-не знаю...

— Вот и я не знаю, — веско ответил Богдамир. — Разве что они с кем-то сражались. Кто мог проникнуть в их корабль, распечатать трюм и драться за банкноты?

— Может, — капитан сглотнул, — может, это все-таки их собственная банкнота?

— Может, — сказал Богдамир, спрятал клочок и зашагал к выходу. — Все может быть, товарищ Стрыжик. Младший лейтенант Стрыжик, — сурово добавил он со значением и, не оборачиваясь, толкнул дверь шлюза.

* * *

Вернувшись в свой катер, Майор Богдамир шлепнул пальцы на панель и на ощупь набрал несколько запросов. А сам крепко задумался. Ограбление космических инкассаторов на трассе, да еще с угоном крейсера — дело небывалое. В конце концов, не двадцатый век на дворе, и даже не двадцать первый.

— Итак, что нам известно? — начал Богдамир рассуждать вслух. — Инкассаторы Южного Вселенского банка России перевозили наличность в Северо-Восточный Вселенский Российский банк. А именно: один миллиард долларов. Один миллиард, два трупа и клочок банкноты... Абсолютно неясно, с чего начать следствие!

Майор задумчиво чесал подбородок, откинувшись в пилотном кресле.

— Кеша, подъем! — строго позвал майор и сурово пихнул локтем соседнее кресло. — Ты опять будешь сегодня дрыхнуть весь день?

В соседнем кресле заворочался крупный генетически модифицированный пингвин Кеша. Он приподнял голову и недовольно открыл один глаз. Потом закрыл его и открыл другой. На голове Кеши, как обычно после сна, торчали нечесаные перья. Кеша с отвращением помотал головой и зевнул во весь клюв.

Старшему следователю Вселенской прокуратуры полагался не напарник, а генетически-модифицированная ищейка. Но обоняние и у самого Хомы было великолепным с рождения — однажды он даже на спор с друзьями переоделся гигантским сенбернаром и получил золотые медали на вселенском конкурсе служебных собак «Рваная грелка» сразу во всех шести номинациях: спасательной, розыскной, караульной, ездовой, пастушьей, и по экстерьеру.

Короче говоря, Богдамир в собаке не нуждался. Он нуждался в толковом напарнике, который умел бы читать. С Кешей Хома познакомился случайно, совсем по другому поводу и при довольно трагических обстоятельствах, но это совсем другая история. Показал себя Кеша в тот раз куда умнее не только собаки, но и самого Богдамира с его начальством. С тех самых пор Кеша поступил на службу во Вселенский уголовный розыск, и они стали работать вместе.

Сейчас Кеша ворочался в кресле — лениво поплевывал на свое крыло и пытался им пригладить на голове веер перьев, делавших его похожим на попугая.

— Что, Кеша? — улыбка разрезала суровое лицо майора. — С чего начнем следствие?

Кеша молчал. Он неплохо умел разговаривать, но временами впадал в абсолютную молчаливость, особенно в летний сезон года. Это была довольно странная черта характера, которую сам Кеша объяснял особенностями пингвиньего метаболизма. Вообще у него было много странных черт. Например, Кеша являлся убежденным расистом. Предметом его лютой ненависти были голуби, хотя объяснить, почему, Кеша толком не мог, а версия о пингвиньем метаболизме здесь никак не работала. Но по большому счету он был прекрасным напарником и не раз спасал Богдамиру жизнь в абсолютно безвыходных ситуациях. Они работали вместе уже не первый год. Сейчас вместо ответа Кеша чесал крылом желтое брюхо.

Становилось ясно, что на помощь Кеши пока рассчитывать не приходится. И тогда майор Богдамир решил применить свой алгоритмический метод, который никогда не давал сбоев.

— Доллары, — принялся он размышлять вслух. — Что мы знаем о долларах? Доллары — прямоугольные. Факт. Доллары — зеленые. Факт. Что мы знаем о прямоугольниках? Ничего. Что мы знаем о зеленых? Мы знаем «Общество Зеленых»! Кеша, как тебе идея нанести визит «Обществу зеленых»?

Кеша склонил голову и лениво почесал пузо другим крылом. Хома понял, что идею Кеша не одобряет.

Панель тем временем пискнула, выбрасывая запрошенные данные. Кеша меланхолично уставился в экран. Но через секунду взгляд его стал более осмысленным, он приосанился, ожил, завертел головой и защелкал клювом.

— Читай вслух! — потребовал Богдамир.

— В «Общщщество Зеленых»! — скомандовал Кеша. — В дороге рассскажжжу!

Богдамиру не надо было повторять два раза, если он чувствовал, что Кеша взял след. Богдамир пристегнул ремень, снял катер с космического ручника и до упора вдавил педаль старта.

2. МАЙОР БОГДАМИР В ОФИСЕ ЗЕЛЕНЫХ

Центральный офис «Вселенского общества Зеленых» находился, разумеется, на Луне. Так было сделано специально — чтобы всегда находиться на виду у жителей Земли, а любые манифестации экологов с флагами и транспарантами были заметны всякую ночь почти невооруженным глазом.

Территория вокруг офисного купола и песчаная аллея, ведущая к парковочной площадке, были густо обсажены зелеными елками. Сперва здесь пытались посадить настоящие, но вскоре оказалось, что деревья в вакууме не растут. Пришлось расставить пластиковые.

— Могу спорить, эти деревья собрали сюда при помощи частных пожертвований, — пробормотал Хома, когда они шагали по аллее к куполу.

— А спорим, нет! — мигом откликнулся Кеша с пингвиньим азартом.

— Да.

— Нет!

— Я сказал: да.

— Докажи!

— Алгоритмично, Кеша. — Богдамир обвел рукой аллею. — Все елки разных моделей. Все довольно старые. И почти на каждой заметны обрывки мишуры.

Кеша не нашелся, что возразить, только раздосадованно зашипел. Он работал в уголовном розыске не так давно, и всякий раз завидовал мастерству опытного Богдамира, использующего в умозаключениях свой знаменитый алгоритмический метод, которому его обучили в детстве приемные родители.

Над входом в купол висел красочный плакат. «Долой курение!» — гласил лозунг, под которым был схематично нарисован табачный куст. Художник изобразил на кусте большие карие глаза, хранящие скорбь всего рода пасленовых, и печально открытый рот, из которого тянулось белое облачко с текстом: «Я хочу жить, а меня хотят скурить!»

Всего этого Богдамир, разумеется, увидеть не мог. Как не мог он увидеть логотип «Общества Зеленых» на прозрачной двери: рука, держащая голубя.

Зато логотип прекрасно разглядел Кеша. С угрожающим клекотом он подпрыгнул и стремительно заковылял к двери с той быстротой, какую позволял пингвиний скафандр.

— Луна для пингввввиновввв!!! — шипел Кеша. — Голллуби!!! Убирррайтесь в свой Парррижжж!!!!!!

К счастью, шипения не слышал никто, кроме Богдамира, у которого с Кешей имелась прямая скафандровая связь.

Подскочив к двери, Кеша принялся оплевывать ее. Из этого тоже ничего не вышло, поскольку Кешу и логотип разделяло прозрачное стекло шлема скафандра. Вскоре подоспел Богдамир, схватил беснующегося Кешу под мышку и вошел в офис.

Здесь было пустынно, лишь в центре холла ворочался и вздыхал на своем постаменте громадный механический муляж шарообразной формы. Светящаяся надпись на постаменте гласила: «Они убили меня ради своей шкуры». Богдамир сперва решил, что это Голубой кит или Рыба-собака, хотя он не помнил, какую шкуру получают из этих исчезнувших животных. К тому же тоненький мышиный хвостик муляжа и полное отсутствие глаз немного смущали. А вот Кеша, получивший в юности прекрасное биологическое образование, без труда опознал вибрион холеры.

Тут распахнулась боковая дверь, и к гостям выкатился на своих двоих колесиках робот-секретарь — слегка взъерошенный и с нездоровым зеленым огоньком в зрительных окулярах, какой бывает у роботов, пристрастившихся злоупотреблять оптоволокном.

— Добро пожаловаться! — бойко начал он. — Чтобы пожаловаться на неблагополучную экологическую обстановку — зайдите в кабинку номер один! Чтобы пожаловаться на экологическое преступление и оформить донос — зайдите в кабинку номер два! Чтобы пожаловаться по другому поводу — зайдите в кабинку номер три!

— Майор Хома Богдамир, уголовный розыск, — сухо представился Хома, но удостоверение доставать не стал — роботам показывать удостоверение не принято. — Мне необходимо поговорить с руководством «Общества Зеленых». Оно работает сегодня, руководство?

— Господин директор работает ежедневно двадцать четыре часа в сутки без выходных и отпусков! — сообщил робот с затаенной гордостью. — Но сейчас у него важный телеразговор. Он длится уже третий час и может затянуться еще надолго.

— Ничего, мы подождем.

— Пройдите в приемную. — Робот приглашающе махнул рукой и указал на лестницу.

Кеша и Богдамир поднялись на второй этаж и оказались в приемной.

Приемная была декорирована шикарно — плакатами и транспарантами. В углу стояла банкетка из натурального пластика, а рядом журнальный столик, где лежала стопка помятых фототаблоидов, здоровенная книга в алом переплете, а рядом такая же, только совсем крошечная — она напоминала брелок для ключей. Когда Хома приблизил свою теплую руку, глубокое золотое тиснение на обложке оказалось неплохо различимо в инфракрасном свете. Поэтому Хома прочел то же, что и Кеша. Надпись на большой книге гласила: «Красная книга: редкие и вымирающие животные и растения». На крохотной: «Красненькая книжечка: редкие и вымирающие бациллы и вирусы».

Дверь кабинета была плотно закрыта, но отчетливо доносились яростные крики. Без всяких сомнений, телеразговор там шел полным ходом.

Чтобы скоротать время, Кеша принялся читать вслух сообщения на доске объявлений «Наши достижения за минувший год». Читал он их ехидно и слегка похохатывал, хлопая себя крыльями по бокам:

«Ура, победа! Не прошло и восемнадцати лет, и дело выиграно: указом Медузинского районного суда прекращена дачная застройка на планетах Малой Медузы!»

«Преступному засорению — НЕТ! Собрано 200 тысяч подписей жителей Земли против засорения радиоэфира передачами, переговорами и сигналами!»

«Врага знать в юридическое лицо! Издан полный справочник комбинатов, продолжающих выращивать в неволе, а затем убивать живые растения для производства продуктов питания!»

«Они тоже имеют право жить! Проведена акция протеста против использования антибиотиков и обеззараживающих средств!»

А Богдамир прислушивался к шуму из-за двери. Оттуда все время доносился лишь один голос, высокий и истеричный:

— Сами вы токсичная мерзость! — орал истеричный высокий голос. — Сами вы черная гадость! Это люди — гадость! В сотый раз повторяю: если до пятницы администрация Тюменского заповедника не даст разрешение на захоронение, то мы оформляем документы в Международный экологический суд!

Обладателю истеричного голоса, похоже, пытались возражать, но он не реагировал и продолжал свое:

— Гадость?! — с отвращением произносил он. — Природа сама знает, что ей гадость, а что ей не гадость! Взял? Положь на место! Взял? Положь! Для чего-то же она там лежала миллионы лет?! Ась? Думаете, просто так? Вернуть все как было, да! — Он на секунду умолк, прислушиваясь к своему невидимому собеседнику. — Ничего не знаю! Мы синтезировали три миллиона баррелей! Цистерны уже летят с Урана, и мы просто ее выльем сверху на заповедник, если вы не дадите захоронить как положено: и под землей на разной глубине, и на поверхности в лужицах. Все, как было при Ломоносове! Я сказал! Точка! Если что — встретимся в суде!

В кабинете что-то брякнулось со всей силы, и голос смолк. Зато начал раздаваться гулкий топот, словно по полу с размаху колотили утюгами.

— Что хотят, то и творят! — доносилось визгливое бормотание. — Что хотят, то и творят!

Хома решительно шагнул вперед, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее. За дверью колыхалась зеленая занавеска гиперполя. Богдамир с Кешей шагнули сквозь нее и от неожиданности чуть не грохнулись на пол — гравитация в кабинете оказалась совсем не лунная, а даже намного больше земной.

Никакого видеотелефона тут не стояло. Только три двери, завешенные гиперполем — друзья вошли через зеленую, но была еще оранжевая и голубая.

Добрую половину кабинета занимал гигантских размеров черный стол, а за ним — совсем уж невероятных масштабов черное кресло с высокой спинкой. Оно было бы велико даже Богдамиру с его ростом в два с половиной метра. Такое кресло, если верить известному психологу Ебожинскому, могло символизировать лишь необыкновенное самомнение владельца, тягу к власти, пустые хлопоты и казенный дом.

Но все объяснялось куда проще: директор оказался сам гораздо крупнее Богдамира.

Он был роботом.

И нервно шагал по кабинету взад-вперед на стальных копытах, возмущенно мотая огромной головой, напоминавшей бычью. Сзади пониже спины из него торчал длиннющий толстый кабель-хвост, он вился кольцами по всему кабинету и скрывался где-то за столом. Увидев вошедших, директор остановился и сверкнул глазными объективами.

— Нет, ну вы видали такое?! — театрально взвизгнул он черным решетчатым динамиком в ротовой части головы. — Как воровать у природы нефть, так это мы умели! Не морщились! А как настало время покласть обратно — фигушки?!

Хома и Кеша переглянулись.

— Причем! — продолжал директор. — Причем, от них же ничего не требуется!!! Мы сами все делаем! — Он снова возмущенно взмахнул клешнями и мотнул рогатой головой. — Мы сами ее синтезировали в полном объеме! За счет госбюджета! Осталось — всего ничего! Вынь да положь! Но — нет! Не положь! Мы, видите ли, боимся запачкаться! Боимся, видите ли, грязи на территории нашего уникального Тюменского заповедника! Тьфу!

Он вдруг спохватился, смерил окулярами Богдамира сверху донизу, и вдруг увидел Кешу. И тут же указал на него клешней:

— Нет, нет! По этому вопросу не ко мне, и вообще не к нам! Для этого есть Бобруйский Зоопарк, крупнейший в Галактике! Сдавайте туда! А мы не принимаем животных! Что за манера таскать бездомных зверей в наш офис? Даже слушать ничего не хочу!

Кеша от возмущения потерял дар речи. Ответил Хома.

— Старший следователь Вселенского уголовного розыска майор Хома Богдамир, — отрекомендовался он. — А это мой напарник, младший лейтенант Ксенофонт Луи де Пиджеон. Он окончил Сорбонну, обладает вспыльчивым характером и званием чемпиона мира по рукопашному бою среди птиц, поэтому я искренне вам советую воздержаться от неполиткорректных высказываний.

Это было не совсем правдой: Сорбонну Кеша так и не закончил — не дотянул одного семестра до диплома. Но очень комплексовал по этому поводу, и Хома старался лишний раз его не травмировать.

— Извиняюсь, — смущенно пробурчал директор, но тут же снова вскинулся: — Только покажите-ка удостоверение, гражданин начальник, э-э-э... как вас там, Бог да — кто? Что за хамская традиция — не показывать удостоверений роботам? Я против этой традиции! Робот — не человек, по-вашему? А если бы у меня не был встроен в глаз лазерный сканер?

— Но у вас же он встроен, — возразил Хома. Впрочем, лазерное удостоверение вынул и показал. Кеша хмуро поднял крыло и предъявил свой жетон.

— Садитесь, граждане начальники, — директор взмахнул клешней, указав на мягкую пластиковую банкетку у стола, а сам взгромоздился в свое мега-кресло.

Кресло все-таки оказалось слегка больше, чем требовалось для его корпуса.

— Астерий Килобод, — с вызовом представился он, протягивая через стол огромную раздвоенную клешню, напоминавшую промышленные пассатижи. — Идеологический директор «Вселенского общества движения Зеленых». Также являюсь вице-спикером «Партии борьбы за права роботов» и почетным соучредителем движения «ЗЛО» — За легализацию оптоволокна. Кроме того, работаю правозащитником в нескольких организациях и политических партиях.

— Как же вы всюду успеваете? — удивился Хома, пожимая могучую клешню. — Ваш секретарь сказал, что вы сидите здесь круглые сутки...

— Сижу? Здесь? — саркастически переспросил робот и картинно обвел клешней кабинет. — Здесь, гражданин начальник, как вам известно, муниципальный тюремный изолятор на Плутоне!

Только теперь Богдамир понял, что ему показалось странным в этой комнате — стены, отделанные мягким пластиком. Такие стены строили в тюрьмах роботов чтобы предотвратить ритуальные самоубийства заключенных и подследственных: мягкие стены не давали роботам традиционной возможности убить себя об стену с разбегу.

— А это, как вам известно, — продолжал Астерий, указывая клешней на разноцветные двери. — Всего лишь проброшены линки из удаленных приемных... Имею право бросать линки в любую точку Вселенной! А я здесь сижу, — Он завел клешню за спину, схватил в охапку несколько петель своего хвоста и с горечью подергал им: стало видно, что стальной хвост накрепко приварен к чугунному карабину, вмурованному в стену. — Я здесь сижу под подписку о невыходе! Но вы все равно, — Астерий поднял громкость голоса втрое, со всей силы брякнул клешней по черному столу и поднялся из кресла во весь рост. — ВЫ ВСЕ РАВНО НЕ СМОЖЕТЕ ЗАПРЕТИТЬ МНЕ ЗАНИМАТЬСЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ! НЕТУ ТАКОГО В ЗАКОНЕ ДЛЯ РОБОТОВ!

— Нету, — подтвердил Богдамир.

— Тогда какого черта вам здесь понадобилось в моей камере, граждане следователи? — снова завопил Астерий, но уже чуть тише. — Опять начались эти бесконечные допросы? Что вам на этот раз вспомнить?! Как я начинал карьеру уличным дворником, как подметал ваши мерзкие земные улицы, гудя и мигая желтой лампой? Как служил швейцаром и начальником склада? Или как воевал на Меркурии, был ранен, а мне даже ордена не дали?! Или вы опять мне пытаетесь шить дело о прошлогодних беспорядках на Фобосе? Так у меня алиби! Я ни на секунду не переступал порога этого кабине...

Тут Кеша со всей силы долбанул клювом по столу — так, что во все стороны брызнула черная пластиковая крошка. Астерий осекся.

— Мы к вам, как к руководителю «Общества Зеленых». Нам нужна ваша консультация, — объяснил Богдамир.

В зрительных окулярах Астерия появился неподдельный живой огонек светодиодов, и все в его чугунном лице теперь выглядело более приветливо: и массивные рога над висками, и черная решетка динамика над подбородком, и отверстия носового анализатора, и дырка третьего глаза по центру лба. Или это не третий глаз? Богдамир не мог понять, зачем третий глаз роботу.

— Так бы сразу и говорили! — произнес Астерий, опустился за стол и сложил клешни перед собой. — А то пугать: следователь, следователь... Итак, чем могу быть любезен?

Богдамир кашлянул и перешел к делу: достал из кармана флэшку проектора и спроецировал в воздухе голограмму.

— Вам знакомо это судно? — спросил он, а Кеша зловеще покивал клювом.

— Не припоминаю, — ответил Астерий, вглядываясь в изображение и со скрежетом почесывая стальной клешней чугунный подбородок. — Вы учтите: десять лет назад на Меркурии я полностью потерял память, и если это было раньше...

— Это инкассаторский крейсccер, — зловеще объяснил Кеша. — Бррроневик.

— У нас есть данные, — продолжил Хома, — о том, что месяц назад броневик был зафрахтован «Обществом Зеленых» для вывоза радиоактивных отходов. Так?

— Так! — оживился Астерий. — Позвольте-ка... Конечно, акция «Нашим внукам — чистое Солнце!». Помню, помню! Сначала мы провели серию митингов против сброса ядерных отходов на Солнце, а затем устроили показательный вывоз нескольких контейнеров за пределы Солнечной системы. Для этого пришлось действительно зафрахтовать бронированный грузовик в каком-то банке, в каком именно — не помню, этим занимались мои заместители. Если надо, сейчас поднимем архивы и накладные...

Астерий проворно схватил со стола толстый шланг с массивным набалдашником, напоминавший мундштук архаического кальяна. Но Хома остановил его взмахом руки.

— Детали нам пока не важны. Почему вы зафрахтовали не штатный грузовик для вывоза отходов, а инкассаторский? — Богдамир в упор посмотрел на Астерия.

— А вы головой подумали? — Астерий склонил на бок рогатую бычью голову. — Это публичная акция! Представьте на минуту: грузовик, обвязанный лентами, цветами, обклеенный транспарантами и детскими рисунками, торжественно стартует с Земли за пределы нашей звездной системы, унося в трюме двадцать — или тридцать, не помню сейчас — килограмм ядерной гадости! Его провожают дети, взрослые и журналисты! Все, кому не безразлична судьба Солнца! И что? Инкассаторский грузовик: а — защищенный, б — радиационно чистый, в — красивый. Вы считаете, надо было взять обычную старую развалину из карьеров на Уране? Автоматический грузовичок из тонкой жестянки, весь грязный и светящийся, вусмерть облученный? Загрузить его на Уране ядерной отравой, привезти его на Землю, в центр, в парк Большого Каньона? Туда, где дети, матери? Да? Так, по-вашему? Да вы преступник!!! — взвизгнул Астерий. — Я, между прочим, много лет возглавлял гарнизон инженерных роботов Меркурия! И я, в отличие от вас, прекрасно знаю, что такое техника безопасности при обращении с радиацией, плазмой и антиплазмой!

— Зачем вообще понадобилось везти отходы на Землю? — перебил Хома.

— Ну а как вы себе представляете акцию? — возмутился Астерий. — Кто бы заметил наш грузовик, если бы он стартовал с Урана? Да их там каждый день сотни стартуют с такими же отходами! Зато после нашей кампании сброс ядерных отходов на Солнце прекратился! Благодаря нам и депутату Гробаку теперь ядерные отходы увозят в сторону Ковша Малой Медведицы! Вот так мы и работаем! Работаем, не покладая рук!

Неожиданно раздался переливчатый звонок. Астерий проворно схватил мундштук на шланге и с таким хрустом вонзил его в дырку посреди лба, что посыпались синие искры.

— Астерий Килобод у аппарата! — важно произнес он. — По какому вопросу? С такими вопросами — на сайт! Даблью-даблью-даблью ллео аhа ру слэш на. Как слышится, так и пишется, латиницей. Что? Слэш — палка такая косая.

Он выдернул шланг изо лба, снова выбросив струйку синих искр, и навел зрительные окуляры на Богдамира.

— Ничего без меня не могут! Так, о чем мы говорили?

— О том, — напомнил Хома, — что вы арендовали инкассаторский броневик для вывоза отходов. По окончании акции вы его чистили после ядерных отходов? Прежде, чем вернуть обратно?

— Это зачем? — удивился Астерий. — Отходы были неплохо запакованы. Впрочем, мы же не скрывали, что фрахтуем броневик именно для вывоза ядерных отходов. В трюме броневика возят только деньги из банка в банк, эти деньги все равно грязные, и всякий раз их приходится отмывать заново — так нам ответили в банке.

— Кто пилотировал броневик? — подал голос Кеша.

— Что? — переспросил Астерий и растерянно обернулся, словно только что заметив Кешу.

— Я спрашшшиваю: кто пилотировал броневик?

— Во время нашей акции? — удивился Астерий. — Разумеется, инкассаторы. Никто другой не сможет пилотировать их крейсер при всем желании! Там и управление специфическое, и вооружение на борту. Нужны навыки. Да и допуск нужен специальный.

Кеша удивленно взглянул на Богдамира.

— Да, — подтвердил Богдамир задумчиво. — Это так. Броневик не просто пилотировать.

— Кто зззаходил внутрь броневика? — продолжал Кеша.

— Разумеется, никто, — ответил Астерий. — Броневик прибыл опечатанным с Урана. На Уране его грузили атомные роботы.

— Кто разгружжжал броневик с отходами?

— Атомные роботы в Ковше Малой Медведицы.

— Короче, — подытожил Богдамир, эффектно вынимая из-за пазухи бланк протокола и лазерное перо, — вы готовы подписать показания, что никто, кроме роботов-атомщиков, не вступал на борт броневика?

— Клянусь чем угодно, — уверенно кивнул Астерий и поставил заковыристую подпись.

— Дача ложных показаний может закончиться для вас тюрьмой, — традиционно предупредил Богдамир.

— Я и так в тюрьме, — хмыкнул Астерий. — За дачу верных показаний досрочное освобождение не предусмотрено?

Богдамир промолчал.

— А почччему вы не спрашшшиваете, что случилось? — Кеша с подозрением щелкнул клювом.

— Не мое дело, — с грохотом пожал стальными плечами Астерий. — А что-то случилось?

— Случилось, — сурово ответил Хома. — Броневик пропал. Инкассаторы убиты. Исчезли деньги. Один миллиард бумажных долларов.

Астерий долго молчал.

— Бумажных? — переспросил он.

— Бумажных. Стобаксовыми купюрами.

— Бумажных — это очень плохо. «Общество Зеленых» давно предупреждает, — со значением произнес Астерий, — что человечеству следует прекратить использовать бумажные деньги.

— Понятно, что были б деньги электронные, такого бы не произошло, — вздохнул Богдамир.

— Я сейчас не об этом, — возразил Астерий. — Вы знаете, что для изготовления купюр все еще используется бумага из генетически модифицированного хлопка? Во-первых, это издевательство над телами убитых растений... Безнаказанное!

— Хм... — сказал Богдамир.

— Во-вторых, любое вмешательство в природный генофонд оскорбительно для Господа Бога! А, значит, и оскорбляет всех верующих! Да! И меня особенно! Я между прочим, верующий пятого разряда! И дважды в месяц пою в нашем тюремном хорале караоке-молебны!

— Хм... — презрительно щелкнул клювом Кеша, который всегда был атеистом в летний сезон года.

— Официально заявляю, как внештатный правозащитник Комитета авторских прав природы! — продолжал грохотать Астерий, — Хочешь создавать свой генофонд — создавай, никто не в силах тебе помешать! К сожалению. Но брать без спросу чужие разработки?! Ковырять божий код и переделывать под свои нужды?! — Астерий поднялся из кресла, обводя кабинет горящим взглядом ярко-красных светодиодов, и гневно повысил громкость вдвое: — ДА ЕСЛИ БЫ ГОСПОДЬ БОГ ХОТЬ РАЗ ПОЯВИЛСЯ В НАШЕМ МИРЕ И ПРЕДЪЯВИЛ ИСК ПО АВТОРСКИМ ПРАВАМ, ТО ВСЕ, КТО ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ ИСПОЛЬЗОВАЛ ПЕРЕДЕЛАННЫЕ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ГЕНЕТИЧЕСКИЕ КОДЫ ГОСПОДА БОГА НАШЕГО — ВЫ БЫ ВСЕ ТУТ СЕЛИ ПО ТЮРЬМАМ! ПОГОЛОВНО!

— Хм... — сказал Хома Богдамир, и они переглянулись с Кешей.

— Ну и, последнее, третье, — продолжил Астерий, опускаясь в кресло. — Генетически-модифицированный хлопок еще до конца не изучен! Никто не знает, как эти доллары могут аукнуться на потомстве наших внуков!

— Вздоррр! — не выдержал Кеша, — Доллары делают из генетически-модифицированного хлопка с конца двадцццатого века! Больше ста лет!

— И что это доказывает? — Астерий картинно всплеснул клешнями. — И кто сегодня может знать наверняка, к чему это в итоге приведет? Кто-нибудь смог доказать, что генетически-модифицированные доллары абсолютно безопасны для людей, животных и роботов? Кто даст гарантию, что они не мутируют дальше? Что они не заразят своей пагубной мутацией окружающие предметы, превращая окружающие растения, животных и людей в доллары? А? Что такое сто лет? Вы дадите гарантию, что они останутся безопасными следующие сто лет? Двести? Триста? Тысячу? Миллион? — Астерий замер, картинно воздев клешни-пассатижи вверх и подняв рогатую голову, будто смотрел в небеса, а не в потолок своей камеры.

Наступила тишина, и Кеша уже возмущенно распахнул клюв, но в этот момент снова зазвенел телефон Астерия. Он с дребезгом воткнул шланг в лобовой разъем и долго слушал молча, склонив рогатую голову.

— Благодарю, — кратко произнес он и выдернул разъем, в который уже раз высыпав на стол горсть синих искр — видно, разъем не на шутку разболтался от ежеминутного использования.

Секунду Астерий глядел в пространство остановившимся взглядом, затем ожил.

— Ну вот, пожалуйста! — торжествующе воскликнул он. — Вот! Очевидец сообщил: утечка вируса в районе Сириуса! Заражение пространства космической чумкой! Двое уже скончались на месте! Он своими глазами видел два трупа в космосе! А власти — скрывают и отмалчиваются, вместо того, чтоб бить тревогу!

— Косссмическая чумка?! — презрительно фыркнул Кеша. — Это еще чччто?

— Понятия не имею, я не биолог! — гордо отрезал Астерий и вновь схватился за разъем, давая понять, что разговор окончен.

— Нет и не было такой болезззни! — не унимался Кеша.

— Теперь будет, — веско ответил Астерий, с треском вонзил разъем в лоб и заорал: — Алло! Соедините с приемной президента! Это директор «Общества Зеленых» по вопросу эпидемии! Что? Куда? Хамло!!! EC F3 E4 E8 EB E8 F9 E5 20 E7 E0 EB F3 EF EE E3 EB E0 E7 EE E5 20 F8 EE E1 20 F2 E5 20 F5 F3 E9 20 ED E0 20 EF FF F2 EA E5 20 E2 FB F0 EE F1 20 EA E0 EA 20 F1 F1 E0 F2 FC 20 F2 E0 EA 20 F0 E0 E7 F3 E2 E0 F2 FC F1 FF!!!

Он вынул изо лба разъем и с отвращением посмотрел на него. Затем поднял взгляд окуляров и с таким же отвращением поглядел на Богдамира с Кешей:

— Больше я вам не смогу уделить ни минуты! Сами видите, сколько дел навалилось! — И он снова вогнал разъем в лоб.

Богдамир поднялся, взял Кешу под мышку и вышел.

— Ссссовсем с ума посссходили, — возмущался Кеша, пока они спускались в вестибюль первого этажа. — То атипичная диарея... то вакуумный грипп... то зубное бешенство... Больных никто не видел, но зато воплей в новоссстях... Теперь косссмическая чумка какая-то!

— Фанатики, — пожал плечами Богдамир, — не обращай внимания.

Навстречу выскочил знакомый робот-секретарь и увязался следом. В руке он держал электронную кассу-копилку для кредиток.

— Уже уходите? — картинно удивлялся он, вытягивая вперед копилку. — Подождите, у нас так не уходят! Сейчас проходит акция: сбор пожертвований на лечение океанических рыб-инвалидов, больных гидроцефалией...

Хома молча застегнул скафандр и ускорил шаг, не выпуская Кешу из рук. Робот семенил следом. Копилку он спрятал, зато теперь в его руке появился бланк:

— Мы собираем подписи, — стрекотал он. — Пустыня Сахара — уникальный природный заповедник, последний нетронутый человеком уголок живой природы! Здесь живет более трех видов насекомых! Более одного вида ядовитых змей! Более четырнадцати пород уникальных микробов! Прекратим насильственную мелиорацию Сахары и застройку жилыми кварталами!

Кеша попытался что-то сказать, но Богдамир ловко застегнул его скафандр и шагнул прочь из офиса, крепко сжимая пингвина под мышкой. Он был уверен, что агитационная программа робота действует только в вестибюле, но робот выскочил следом. Судя по всему, он собрался провожать их через аллею до самой парковки — бежал следом и верещал на селекторной частоте скафандров:

— Мы приглашаем вас и вашего пернатого друга посетить цикл лекций! Первая лекция бесплатна, остальные — за свободное пожертвование. Размер пожертвования — восемнадцать кредитных единиц. Тема лекций: «О вреде генетически модифицированных людей и животных»...

Это он произнес зря. Хома от неожиданности слегка ослабил хватку, и Кеше удалось вырваться. Поэтому закончить робот не успел.

Известно каждому ребенку, что пингвин в космическом скафандре — самое неповоротливое существо во Вселенной. Анекдоты не лгут — это действительно так. Но ведь это был не обычный пингвин, а Кеша, обладавший прекрасным тренированным телом. Он носил скафандр боевой модели, да и легкая лунная гравитация тоже играла ему на руку. Взбешенный Кеша в прыжке нанес удар левой с разворота.

Хома к тому моменту успел лишь обернуться, поэтому все, что он успел заметить — две рифленые подошвы робота-секретаря, стремительно улетающего вперед головой по направлению к офису.

Робот врезался в стену сбоку от входа, и она рухнула. Во все стороны брызнули куски пластика и гранита. Треснул и разлетелся стеклянный логотип на двери с изображением ладони и голубя. Из недр разбитого вестибюля выкатился огромный муляж холерного вибриона и, подпрыгивая, покатился прочь, судорожно мотая тоненьким хвостиком и оставляя за собой широкую просеку поваленных елок.

Если бы вакуум умел передавать звук, то он бы сейчас наполнился грохотом, скрежетом, звоном разбитого стекла, стонами робота-секретаря, яростным шипением воздуха, выходящего из развороченного вестибюля, и громогласным воем аварийных сирен разгерметизации — их до сих пор делают звуковыми по непонятной традиции: кто ж услышит их, если произошла разгерметизация?

Кеша сам не ожидал такого эффекта: страшна в рукопашном бою низкая лунная гравитация! Богдамир опомнился первым.

— DF E9 F6 E5 EC F3 E4 E8 EB EE! — выругался он на Кешу, схватил его и в два прыжка достиг катера.

Подняв облако желтой луной пыли, катер рванул с места и скрылся за поворотом орбиты.

3. МАЙОР БОГДАМИР В ЮЖНОМ ВСЕЛЕНСКОМ БАНКЕ РОССИИ

Покинув Луну, Хома некоторое время вел катер молча, а вскоре и вовсе притормозил в кольцах Сатурна. Он любил это тихое и укромное место, словно созданное для размышлений. Для начала он включил аудиосводку известий, и в кабине зазвучали последние новости часа:

«Большую озабоченность вызвал факт эпидемии космической чумки в регионе Сириуса. По словам одного из очевидцев, вирус космической чумки раньше поражал только перелетные астероиды, кометы, планеты и звезды, но под действием космической радиации Сириуса вирус мутировал и стал опасен для человека. К головному офису Минздрава Вселенной на Земле слетелись тысячи взволнованных демонстрантов, однако Минздрав пока что не подтвердил тревожные сообщения об эпидемии».

Богдамир помрачнел лицом и посмотрел на Кешу. Но в теплой кабине катера Кеша снова впал в сезонное оцепенение и неразговорчивость, поэтому не спешил комментировать новость.

«Мощный взрыв прогремел только что на Луне в вестибюле «Вселенского общества Зеленых». От взрыва пострадал фасад здания и дежурный робот, он доставлен в экстренную мастерскую. Ведущий техник мастерской Станислав Руженко заявил журналистам, что состояние робота остается тяжелым, но техники борются за его жизнь. Эксперты считают, что в теракте была использована каучуковая бомба — она обнаружена неподалеку в густом ельнике, где продолжает подпрыгивать. Ответственность за теракт уже взяла на себя группировка славянских исламистов «АкбарЪ».

Богдамир помрачнел еще больше и снова посмотрел на Кешу. Кеша делал вид, будто ничего не слышал. Хома выключил новости и толкнул напарника локтем.

— Ну? — сказал он. — Какие предложения? С «Обществом Зеленых» мы, пожалуй, ошиблись. Хотя мне чудится что-то алгоритмичное в той куче информации, которую получило следствие в нашем лице. Но я пока не могу понять, что именно.

— Творожку бы поклевать... — зевнул Кеша во весь клюв и сонно прикрыл пернатые веки.

Идей у него, понятное дело, не было.

— Будем рассуждать алгоритмически, — снова начал Хома. — В этом преступлении мы пока не видим преступника. А что видим? А видим мы пока что три действующих лица, явно замешанные в преступлении. Во-первых, это тот банк, откуда везли деньги — «Южный Вселенский банк России». Во-вторых, тот банк, куда их везли — «Северо-Восточный Вселенский Российский банк».

— А я их путаю, — перебил Кеша.

— И очень стыдно, — укоризненно заметил Богдамир. — Следователь должен быть внимательным. Ну и, наконец, в-третьих, — это инкассаторы, которые везли деньги. Кому из этих троих сторон могло быть выгодно ограбление? Инкассаторам — скорее всего нет. К тому же у них алиби — они погибли. Банку, куда везли деньги, тоже нет выгоды — ему бы деньги и так попали, верно? Значит, все дело в банке, который деньги отправлял. Что скажешь, Кеша? Не нанести ли нам визит туда?

Кеша молчал. Похоже, он спал крепким пингвиньим сном. Тогда Хома взялся за рычаги управления, катер плавно вышел из колец Сатурна и лег на звездную трассу.

* * *

«Южный Вселенский банк России» располагался, как нетрудно догадаться, в Южной части российской Вселенной. А именно — где-то в районе Южного Креста. Это Богдамиру сразу не понравилось.

— Крест, — хмуро объяснял Богдамир спящему Кеше, — просто так не ставят. Крест — это фатально.

Кеша спал и не реагировал. Богдамир решил снова оставить его в катере.

Здание банка высилось гигантской зеркальной пирамидой на безлюдной равнине самой крупной планеты самой крупной звезды в Южном Кресте. Даже без психолога Ебожинского каждому становилось понятно, что руководство банка стремится тем самым подчеркнуть свой имидж. Выбор самой крупной планеты призван символизировать мощь банка, огромное зеркальное здание в форме египетской пирамиды — древние корни и вечную нерушимость, ну а безлюдность самой планеты, заполненной едкой хлорной атмосферой, явно должна была намекать, что банк в этом мире занимает центральное место, и никакие другие банки ему не ровня.

На парковочной площадке царило радостное оживление. Стояли десятками грузовики, а роботы-грузчики с носами, сизыми от хлорных испарений, выносили ящики, коробки, шкафы, кадки с цветами, ковры и прочее убранство. Попав в хлорную атмосферу, ковры тут же становились белыми, а пластиковые пальмы желтели и теряли лепестки, но роботов это не смущало.

Двери шлюза оказались распахнуты настежь: похоже, кислорода в здании не осталось, только хлорный туман. Холл первого этажа оказался пуст и заброшен — похоже, отсюда вынесли все, даже банкетки ожидания и пропускные турникеты. Хома сделал несколько шагов, удивленно озираясь, но тут зазвучали каблучки, и в холле появилась дамочка в элегантном противохлорном скафандре. Одной рукой она прижимала к груди массивный степплер — промышленный, для крепления графиков и плакатов на базальтовых ландшафтах во время пикников и корпоративных встреч. Другой рукой она держала промышленный шредер для уничтожения списанных кредиток. Лицо у дамы было счастливое, но изможденное.

— Разрешите вам помочь! — галантно щелкнул каблуками Богдамир, одной рукой подхватывая тяжеленный шредер, а другой — степплер.

— Нет, нет, нет! — кокетливо запротестовала дама, не выпуская из рук ни того, ни другого. — Я сама! Разве что подержите меня под руку...

Богдамир аккуратно взял даму под локоть и зашагал рядом. Они прошли по стоянке мимо грузовиков и вышли к маленькой дамской яхте, стоявшей в отдалении. Женщина попробовала запихнуть шредер в багажный отсек, но там уже не было места — все пространство яхты занимали пустой сейф, облачный проектор для открытых презентаций на планетах с подходящей облачностью, крупный офисный автомат для соевых чипсов, а также пять плавающих антигеморройных кресел, какие обычно ставят в бухгалтериях.

Дама в изнеможении поставила шреддер в хлорную лужицу, сверху опустила степплер. На ее лице появилось страдание.

— Может быть, в кабину? — с надеждой предложила она.

Богдамир заглянул в кабину. Там было занято все, даже место водителя. Здесь лежали: десятка полтора коробок с канцелярскими магнитозащелками, два выключенных автомата-подметальщика с логотипами банка на широких хромированных мордах, кадка с почти натуральной финиковой пальмой, а также здоровенный багровый диск столешницы от стола переговоров. Все это было огромное, масштабное, промышленное — одним словом, офисное.

— Да-а-а... — протянул Богдамир. — А далеко ли переезжает «Южный Вселенский Банк России»?

— Почему переезжает? — удивилась дама. — Банк наш закрылся совсем!

— Закрылся?! — удивился Хома. — Отчего вдруг?

Дама повернулась к Богдамиру задом скафандра, нагнулась вглубь кабины и принялась обеими руками ворочать там столешницу с таким остервенением, на которое способны лишь очень хозяйственные темпераментные женщины. Речь ее, впрочем, оставалась спокойной, а голос — все таким же хорошо поставленным.

— Вы же наверно знаете, — объясняла дама, — что по статистике средний срок жизни среднего вселенского банка составляет полтора-два года. Дальше кривая рентабельности начинает экспоненциально... Ай! Кажется я помяла пальму!

— Не волнуйтесь, она из регенерирующегося пластика, — утешил Богдамир. — Так чего кривая?

— Кривая падает... — Дама рванулась, внутри кабины что-то захрустело и дробно просыпалось между сидениями. — В общем, банковский бизнес в этот момент выгодней продать, чем сохранить. Мы и так работали почти два с половиной года! Какая мерзость, по-моему я ее поцарапала об этого подметальщика... — Она высунулась из кабины. — Как думаете, это царапина на ней или так было?

— Будем считать, что так было, — вежливо предложил Богдамир. — Мало ли какие бурные переговоры велись на этой столешнице?

— А вы наш кредитчик? — спросила дама.

— М-м-м... — неопределенно ответил Хома. — А что будет со всеми бывшими кредитчиками вашего банка?

— На вас это не отразится, — Дама снова наклонилась, и ее бюст исчез внутри кабины. — Счета ваши переданы «Мировому Российскому Банку», теперь ваш счет будет вести он. Вам без разницы, а он тендер выиграл. Но вот офисное имущество передано ему без описи! И пока есть момент... Я и так последней спохватилась, когда уже почти ничего не осталось! Вот ведь дура, шесть лет аудитором работаю, уже третий банк при мне закрывается! — Она высунулась наружу. — Как думаете, может мне одного подметальщика хватит, а второго выкинуть?

— Смотря для чего...

— Для квартиры моей.

— Вообще-то он офисный, — Хома протянул руку и внимательно ощупал торец автомата, где были выпукло отчеканены серийные номера и характеристики, — видите, пишут, что рассчитан на уборку восьмидесяти офисных комнат.

— Но ведь с другой стороны, не мне, так соседке моей пригодится...

Дама в раздумьях посмотрела на второго робота, посмотрела на уничтожитель кредиток в хлорной луже и снова на робота. Затем опять на уничтожитель.

— Понимаете, — сказала она извиняющимся тоном, — уничтожитель вещь хорошая, почти новая. Выкинут его или разобьют. А я думаю — лучше себе возьму, на дачу, правильно?

Майор Богдамир задумчиво почесал перчаткой затылочную часть скафандрового шлема.

— Зачем на даче промышленный уничтожитель кредиток? У вас есть ненужные кредитки? Отдайте их мне! — по-солдатски сострил он.

— Не только кредитки! — с жаром ответила дама. — Он и бумажные деньги уничтожать может! Хорошая модель, сейчас таких не делают.

— Что, бывает такая проблема на дачах, уничтожать бумажные деньги? — аккуратно поинтересовался Богдамир.

— Мало ли, — смутилась дама. — Он может и фантики конфетные, и листву, и... да мало ли зачем на даче в хозяйстве шредер со встроенным пылесосом и принтером? Я, между прочим, одна живу, — вдруг сказала она со значением, поглядела на Богдамира и попыталась откинуть с виска прядь волос, но перчатка лишь стукнулась о прозрачный шар скафандрового шлема.

— Кстати, если уж у нас зашла речь о деньгах, — аккуратно начал Богдамир. — Я слышал, будто произошло ужасное ограбление века...

— Ах, вы про инкассаторов? — вздохнула дама. — Да-да, ужасно.

— Говорят, пропало много бумажных денег...

— Да это-то ладно, — отмахнулась дама. — Их все равно вывозили по распределению. А вот ребят жалко. Никита и Роджер... Или Никола и Роберт?

— Вы не были с ними близко знакомы? — участливо спросил Богдамир.

— Не так уж и близко... — сказала дама. — Да и они геями были, дай им Бог доброй памяти. Но на корпоративных вечеринках за одним столом сидели, бывало.

— Хорошие ребята были? — Хома постарался сделать тон сочувственным.

— Младший Никола — был хороший, — уверенно кивнула дама. — Плохого о нем не слышала. А старший... О мертвых либо хорошо, либо ничего, верно?

— Верно, — кивнул Богдамир.

— Старший — он по-разному... Людям грубил, роботов бил. Хам! Даром, что гей.

Дама замолчала. Богдамир поглядел по сторонам и заметил, что грузовиков поубавилось — один за другим они тихо стартовали и уходили в низкое хлорное небо.

— Скажите, а сейчас в банке кто-то остался? — спросил он.

— А кого вам надо? Из людей никого. Начальство уже полгода банком не занималось. Из аудиторов я последняя, бухотдел ушел вчера, рекламщики еще месяц назад выехали, менеджеры тоже давно разбрелись, секюрити сегодня с самого утра вахту сдали и ушли — у них же траур, коллеги погибли... По столовым и буфетам я прошлась — там пусто. Вот, последний аппарат для чипсов унесла... Даже и не знаю, что вам посоветовать... А знаете что? У админов могло что-то остаться! Точно! Они всю электронику вывезли, вы ж знаете их жадность до халявного железа. Но админы ведь такие рассеянные! Я уверена, кое-какие мелкие сетевые решения, где-нибудь, если поискать по углам...

— Нет-нет! Я просто поговорить хотел. О деньгах.

— Вы правы, — перебила дама. — Нечего там искать, вот-вот здание могут отключить. Вот смотрите!

Богдамир обернулся. Грузовиков у дверей уже не было ни одного. А здание — огромная пирамида — все еще стояло. Но по его контурам ползла та характерная рябь, какая бывает если здание выстроено из силовых полей, а конфигуратор обесточивают.

Верхушка пирамиды задрожала, а грани зашевелились и начали разъезжаться, словно были сложены из листов фанеры, а вовсе не из силового поля. Тут уже не осталось никаких сомнений — если начались сбои в позиционировании перекрытий, значит здание отключено.

И действительно, в следующую секунду огромная зеркальная пирамида вспыхнула и исчезла. На миг стали видны горы ненужных предметов и мусора, зависшие кучами в воздухе, словно на гигантской этажерке — в тех местах, где только что были этажи. Но мощная гравитация крупной планеты не дала им долго висеть — в следующую секунду груда мусора рухнула, подняв кучу пыли и хлорных брызг. К счастью, Богдамир и дама стояли далеко.

— Вот и все, — произнесла дама облегченно. — Банк лопнул.

— Что-то в этом есть... — произнес Богдамир, оглядывая пыльно дымящиеся руины.

Дама оценивающее его разглядывала:

— Кстати, с завтрашнего дня я работаю в «Индустриальном Российском». Вы можете ко мне прийти! Я уже вам на спину приклеила мою голографическую визитку. Буду вас очень ждать!

— Зачем? — не понял Богдамир.

— Ну... — дама растерялась, а затем уверенно схватила степплер и вручила его Хоме. — Привезете мне. У вас же он влезет в вашу яхточку? Ведь привезете же?

— Уверенности нет, — строго ответил Богдамир.

— Я буду очень ждать! — воскликнула дама, подмигнула, схватила шредер, вместе с ним втиснулась в катер и тронулась с места.

Катер медленно поплыл, из полураспахнутой дверцы торчал сапожок дамы.

Богдамир сперва решил, что дама просто не поместилась в кабине вместе с шредером, но затем вспомнил, что этот прием — кокетливый сапожок уезжающей дамы из полураспахнутой дверцы — он тоже видел в сериалах про знакомства.

Поднявшись на приличную высоту, дама убрала сапожок, дверцу захлопнула и скрылась за горизонтом.

Богдамир пожал плечами скафандра, взял подмышку степплер и направился к катеру.

* * *

Кеша уже не спал. Он слушал последние известия:

«Взволнованные демонстранты и журналисты штурмуют двери и окна головного офиса Минздрава Вселенной, но Минздрав все еще не подтвердил тревожные сообщения об эпидемии».

«О сегодняшнем теракте в офисе «Зеленых». Уже две исламские террористические организации взяли на себя ответственность за взрыв: это славянский «АкбарЪ» и арабский «FLF» — Фронт освобождения Франции. Лидеры «АкбарЪ» возмущены и подали в суд на «FLF», аргументируя тем, что взяли ответственность раньше. В ответ лидеры «FLF» возражают, что «АкбарЪ» никак не может быть причастен к этому взрыву, поскольку всегда выступал на стороне «Зеленых».

«Губернатор Южного Вселенского округа первым выступил с официальным заявлением по поводу случившегося. Взрывать офисы, — подчеркнул он в своем заявлении, — это нехорошо. С аналогичным заявлением выступил и Губернатор Северного округа. Это очень плохо, — в частности отметил он, — взрывать офисы. Губернатор Западного округа также осудил случившееся. Я глубоко убежден, что взрывать офисы это очень нехорошо и даже плохо, — отметил он в официальном заявлении. А вот от губернатора Восточного и от губернатора Центрального Вселенского округа пока еще не поступило подобных заявлений, и политическая общественность всерьез озабочена этим фактом».

— Чччто это за бластер? — прошипел Кеша.

— Это не бластер, это степплер. Стреляет скобками.

— Зачччем?

— Пригодится, — сурово ответил Богдамир. — Ты в курсе, что банк лопнул?

— Видел чччерез иллюминатор, — зевнул Кеша.

Богдамир оттолкнул его с кресла пилота.

— Это очень странно, — произнес он. — Все они почему-то такие радостные... А деньги, тем временем, пропали.

Кеша ничего не ответил.

— Вот что, — решил Богдамир, кладя ладони на пульт связи, — Навестим-ка мы второй банк, куда везли эти проклятые деньги. Только сначала предупредим о визите, а то знаем мы эти банки...

4. МАЙОР БОГДАМИР В СЕВЕРО-ВОСТОЧНОМ ВСЕЛЕНСКОМ РОССИЙСКОМ БАНКЕ

Вопреки названию, главный офис «Северо-Восточного Вселенского Российского банка» находился совсем не на северо-востоке вселенной, а гораздо севернее — за Туманностью Андромеды первый поворот направо. Некоторое время Хома состредоточенно ощупывал глобус звездного неба, пытаясь понять, как туда лететь. Глобус был старый, прошлого полугодия, и не все трассы были на нем отмечены. Давно пришла пора купить свежий, но Богдамиру подходил не любой глобус, а лишь тактильный, для слепых — но их всегда выпускали с большим опозданием.

Хома водил пальцем по стертым выпуклостям и впадинам, проклиная эту дурацкую моду строить банки на самых дальних концах Вселенной. Известно, что финансисты — самые жадные существа в мире, и в эпоху полного перехода на электронно-сетевые расчеты они конечно же предпочитали экономить на арендной плате, вынося свои шикарные офисы туда, где земля стоила сущие копейки. Этот банк был, пожалуй, рекордсменом по жадности — он располагался в таком далеком месте чужой галактики, где цена места под офисную застройку была отрицательной: правительство доплачивало за освоение таких дальних мест.

Хома ковырялся бы в глобусе еще долго, но тут за дело энергично взялся Кеша — полистал навигационную карту и быстро нашел хороший маршрут. Дорога в банк оказалось удобной — до Андромеды тянулась скоростная правительственная магистраль. На ее обочине значился неплохой ориентир, чьи радиопозывные должны быть слышны издалека — небольшая безлюдная планетка, где располагался филиал Вселенской Славной Атеистической Церкви, служивший одновременно и мужским физическим монастырем и научной обсерваторией. Объект с красивым именем «Мужской монастырь Фиана и Иофана физической близости небесных сфер» был помечен в атласе красной звездочкой как памятник архитектуры прошлого века, охраняемый государством. Это как раз было не очень обнадеживающе: ведь известно, что такая пометка на практике означает, что объект живет на государственные подаяния и прозябает в руинах. А значит, радиомаяк может быть давно уже неисправен, а то и вовсе сдан на металл галактическими бомжами. Но если маяк исправен, то сразу за монастырем Фиана и Иофана надо было свернуть, и там начиналась трасса — маленькая, но новая, просторная и хорошо размеченная гипервешками.

Маяк оказался исправен: он вполне четко сообщал свои координаты, а на дополнительной частоте еще и транслировал атеистические гимны. Кеша, нацепив обзорные 3D-очки, радостно сообщил, что видит кислородный купол подворья и бородатого мужика, который порет во дворе логарифмической линейкой своих послушников-дипломников. Скорее всего, это были Кешины фантазии — такие мелочи нельзя различить из далекого космоса. Хома его особо не слушал — он аккуратно вошел в поворот и теперь сосредоточенно вел катер по гипервешкам, оставив за спиной монастырь и приближаясь к банку. Добрались Богдамир и Кеша без задержек и с комфортом, и прибыли ко времени назначенной встречи с точностью до секунды.

Планету банк выбрал уютную, с хорошей кислородной атмосферой, которой можно было дышать. Правда, в воздухе чувствовалось много озона, а Кеше от него всегда чихалось. Но разве была во вселенной такая планета, которой Кеша был бы доволен на все сто?

Из стеклянной многоэтажки навстречу гостям выскочил совершенно круглый человек. Круглым в нем было все, и даже улыбка разрезала его лицо идеальным полукругом. Квадратными, пожалуй, были только зубы — белы и одинаковы как листки, выдранные из блокнота, что наводило на мысль о генетическом модицифировании.

— Адольф Стейк, — протянул улыбающийся человек круглую ладошку. — Генеральный директор по управлению направлениями.

— Старший следователь Вселенского уголовного розыска майор Хома Богдамир, — сообщил Богдамир.

— Как? Тот самый? — Господин Стейк удивленно склонил голову.

— Однофамилец, — соврал Богдамир.

— А это чудесное... э-э-э... — господин Адольф Стейк замялся, указывая круглой ладошкой на Кешу.

— Это со мной. Служебный пингвин.

— Кеша, — щелкнул клювом Кеша, протягивая для рукопожатия крыло так, чтобы блеснул жетон лазерного удостоверения.

— Очень! Очень рад! — произнес господин Стейк совершенно счастливым голосом, обеими ладошками сжимая Кешино крыло, — Пройдемте, прошу вас! Пройдемте в переговорную, все уже накрыто!

Они вошли в вестибюль, господин Стейк потер мизинцем свою переносицу и громко чихнул в раструб электронного турникета. Турникет приветственно открылся, пропустив господина Стейка и его спутников.

— Пфи! — возмущенно произнес Кеша. — Почему не по шшшмыганью?

Богдамир посмотрел на Кешу с неодобрением. Буквально на прошлой неделе они расследовали дело о роботе-уборщице одной фирмы, которая крала продукты из общественного буфета, и Кеше пришлось вникать в некоторые подробности охранных систем. Теперь он явно чувствовал себя экспертом и спешил похвастаться знаниями.

— Технология идентификации личности по чиханию, — охотно пояснил господин Стейк, — действительно немного уступает новомодной технологии по шмыганью носом. Но она на порядок надежнее старой технологии идентификации сотрудников по кашлю. Политика нашего банка — технологии новые, но прошедшие проверку временем. Поэтому мы пока не спешим менять систему допуска. Знаете, шмыганье — шмыганьем, а кто знает, чем оно нам обернется? Несолидно, понимаете ли, для банка гоняться за модой.

Пристыженный Кеша шлепал по ковровым дорожкам молча.

Они шли по коридорам — мимо гигантских комнат, сверкающих девушками и терминалами, мимо суетливых роботов, перебегающих дорогу с листами старомодных бумаг и новомодных кристаллограмот, мимо офисных поилок-кормилок, источающих ароматы кофе и соевого попкорна, мимо игральных автоматов и призывно мигающих разноцветными лампочками санузлов, на лифте — и снова сквозь анфилады комнат мимо санузлов и поилок.

Адольф Стейк не бежал, а словно катился впереди, и Богдамир с его размашистой походкой едва за ним поспевал.

На столе переговорной комнаты лежала самая настоящая скатерть, а на ней стояла ваза с самым настоящим печеньем. Кеша сразу на него накинулся, забравшись на стол перепончатыми ногами.

— Простите... — пробормотал Богдамир, стаскивая Кешу.

— Нет-нет! — воскликнул Стейк. — Восхитительно! Замечательно! Ваш пингвин — это поистине...

— К делу, — сухо оборвал Богдамир. — Вопрос первый: почему вы такой радостный?

— Я? — растерялся господин Стейк. Его рот и глаза стали идеально круглыми.

— Вы. У вашего банка пропал миллиард долларов. Почему вы не в трауре?

Но господин Адольф уже пришел в себя и широко улыбался.

— Во-первых, профессия современного банковского работника, — веско начал он, — требует определенного внешнего вида, образа речи и мысли. Своего рода униформа. Мы обязаны носить улыбку — таков наш повседневный труд. Но и вы тоже носите униформу, верно?

— Я — нет, — отрезал Богдамир. — Продолжайте.

— Во-вторых, — Стейк широко улыбнулся. — Буду с вами честен: пропажа балансной наличности — огромная удача для нашего банка, как вы понимаете!

— Не понимаю, — Богдамир навел на него свои черные очки, а Кеша даже прекратил клевать печенье и замер с печенюшкой, торчащей из уголка клюва. — Вы везли свои деньги через полкосмоса в инкассаторском броневике. Они пропали, так и не дойдя до получателя. В чем повод для радости?

Стейк поднял свои круглые ладошки, покрутил ими в воздухе и снова опустил вдоль туловища.

— Если я правильно понимаю, — елейным голосом начал он, в правой руке его появилась указка, а доска за спиной осветилась, — ваша профессия и ваши хобби равнодалеки от финансовых наук... Это не страшно! Я почту за честь совершить с вами небольшое путешествие в мир финансовых технологий!

— Если можно — очень кратко, — произнес Богдамир, наблюдая за Кешей, который норовил снова залезть на стол перепончатыми лапами.

— Обратим внимание на экран! — Стейк повернулся и взмахнул указкой.

— Если можно — на словах, — прервал Богдамир. — Я слепой от рождения.

Господин Стейк не удивился. Или сделал вид, что не удивился. Указка тут же исчезла.

— Как мы с вами знаем, — продолжал он как ни в чем не бывало, — современная финансовая система не использует деньги. С середины двадцать первого века мы пользуемся исключительно анти-деньгами. Мы все — физические лица, юридические лица, — все мы живем в кредит. Недвижимость, движимость, энергия, продукты питания, одежда, связь, вода, воздух — все это мы получаем гораздо раньше, чем сумеем оплатить. Мы набираем кредиты один за другим, и пытаемся их погасить при помощи заработной платы. Но наши взаимные кредиты настолько высоки, что оплатить их полностью мы уже не сумеем никогда. Более того — это никому не нужно! Более того — это крайне нежелательно для экономики! Ситуация, когда все — должники, когда каждое лицо, физическое или юридическое, состоит у всего мира в огромном неоплатном долгу — это крайне благоприятно для развития и процветания общества!

— Почему? — Богдамир недоуменно поднял брови.

— Как почему? — улыбнулся господин Адольф. — Потому что долги тонизируют и заставляют работать! Представьте себе такой пример: я обещаю вам платить килограмм золота каждый день...

— Зачем мне золото? — удивился Богдамир.

— Золото — это традиционный пример. Итак, я обещаю вам ежедневно килограмм золота, чтобы вы пылесосили свою квартиру и читали еженедельник «Economyie Geographico». Заметьте: свою квартиру, не мою. А вы за это обещаете давать мне ежедневно такой же килограмм золота, чтобы я делал зарядку и соблюдал диету! Что у нас с вами получается? Вы — живете в чистоте и повышаете свое образование. А я — укрепляю свое здоровье. Все это мы делаем не бесплатно, а по долгу, во взаимозачет — за счет несметных килограммов золота. Которого на самом деле ни у кого из нас нет, и никогда не было. Понимаете? А теперь представьте себе то же самое в масштабах Вселенной. Понимаете?

— Кажется, начинаю понимать...

— Очень хорошо! — господин Стейк потер руки. — Благосостояние физического или юридического лица уже давным-давно измеряется не в объемах денег, которые у него есть, а в объемах денег, которых у него нет. Как то золото. Кредитные единицы — это валюта, которую мы используем, как наши далекие предки использовали бумажные деньги.

— Я не ребенок. Элементарные вещи знаю, — сухо перебил Богдамир.

— Да! — поддакнул Кеша.

— Конечно-конечно! — улыбнулся Стейк. — Простите, что говорю общеизвестное, но именно в терминах кроются ответы на все наши вопросы! Итак, в процессе жизненных затрат мы накапливаем кредитные задолженности. В процессе заработка — списываем часть из них на баланс работодателя. Но вы же не можете купить всю Вселенную и стать самым богатым кредито-задолжником в мире, верно? Почему? Потому что наши затраты ограничивает кредитное поручительство. Иными словами, вы не в состоянии взять на себя обязательство соблюдать диету и делать зарядку на такую астрономическую сумму! Допустим, вы хотите купить... ну, скажем, всю обратную сторону Луны под застройку. Не можете, верно?

— Луна для пингвввинов! — строго произнес Кеша и полез на стол к печенью, но Богдамир тихонько наступил ему на ласту.

Стейк сделал вид, будто ничего не заметил.

— Итак, — продолжал он, — на рынке недвижимости территория обратной стороны Луны оценивается в миллиард кредитных единиц. Наш банк немного занимается недвижимостью, поэтому я в курсе цифр... — пояснил он.

— Ага! — насторожился Богдамир. — И пропал тоже ровно миллиард! Нет ли здесь связи?

— Увы, ни малейшей, — покачал головой господин Стейк. — Пропали балансные доллары, а стоимость — в кредитных единицах, какая тут может быть связь? Итак, Луна. С вами никто не заключит сделку на такую астрономическую сумму, пока вы не предъявите поручительства о том, что вы, частное лицо, в состоянии ежегодно выплачивать хотя бы тысячную часть этого кредита. Если конечно ваше имя не Майк Задди, — пошутил господин Стейк и сам засмеялся шутке.

— Это все понятно, — сурово прервал Богдамир. — Непонятно другое...

— Мы до этого сейчас дойдем! — поднял ладошку господин Стейк. — Итак, чтобы купить в кредит обратную сторону Луны, вы должны сами быть крупным кредитодателем — множество людей и организаций, кому вы когда-то предоставили что-то в кредит, должны быть вам по гроб жизни обязаны выплатами той же суммы. Можно сказать, что Луну покупаете лично вы, а выплачивают за нее кредит они, ваши должники. Ну а распоряжаться этими колоссальными выплатами отныне смогут те, кто вам Луну продает. Что они будут с ними делать? Возможно, купят на эту сумму Марс в кредит. А, может, вложат средства в бизнес: закупят в кредит оборудование и технологию, наймут специалистов и роботов на кредитные зарплаты... В этой связи мне все-таки больше нравится термин антиденьги. И не беда, что все наши антиденьги — электронные расчеты. Если мы представим их как антибумажки, то они как нельзя лучше иллюстрирует все то, о чем мы с вами...

— Все это понятно, — отчеканил Богдамир. — Непонятно другое: зачем тогда нужны наличные деньги?

— О! — поднял палец Стейк, его глаза восторженно засияли, а рот округлился. — О!

— Что — о?

— О — вы сами ответили на свой вопрос! Наличные балансные средства в современной финансовой системе нужны как, простите, звезде рукав! То есть совершенно не нужны! Как и где вы потратите наличный баланс? Кто и в каком маркете возьмет из ваших рук денежную купюру? Или килограмм золота? Разве вы никогда не сталкивались с проблемой окредитить балансную наличность? Ах, ну да, если не занимались банковским бизнесом — понятное дело, никогда. Так я вам скажу: это не-ре-аль-но. Ни в одном банке, ни под какие проценты!

— Зачем же тогда вообще нужны наличные деньги?! — удивился Богдамир.

Глаза господина Стейка радостно округлились.

— А как же иначе? — улыбнулся он. — Что тогда будет залогом глубины вселенских кредитов? Что тогда будет двигать финансовой системой? Что сохранит баланс? Древняя бумажная наличность — это же ни что иное, как наш с вами пресловутый золотой запас из примера с зарядкой! Который никому не нужен, но мы должны постоянно иметь в виду, что он где-то есть, и очень ценен!

— Я не понимаю, — сказал Богдамир.

— Я тожжже! — проверещал Кеша.

Господин Стейк терпеливо сложил круглые ладошки перед грудью как хомячок, а затем снова их развел в стороны.

— Вот вы — следователь, так? — улыбнулся он.

— Старший следователь.

— Простите, старший. Вы покупаете энергию, еду, новую яхту...

— Яхта у меня казенная, — перебил Богдамир.

— Ну не важно! Вы покупаете домой еду...

— Еду домой покупает жена, — перебил Богдамир.

— Хорошо, пускай жена покупает еду, — взмахнул рукой Стейк. — Не важно, кто! Но ведь она же, как говорится, не халява?

— Почему это? — удивился Богдамир. — Фамилия моей жены как раз Халява. Евгения Халява.

— Не принципиально! — замахал руками господин Стейк. — В любом случае вы делаете ежедневные траты, накапливая все больше кредита, все глубже становясь кредитоплательщиком. Чтобы погасить эти накопления, вы работаете. При этом вы — кредитодатель, потому что каждый месяц фирма, где вы работаете...

— Вселенский уголовный розыск, — уточнил Богдамир.

— Да, ваше госпредприятие, — кивнул Стейк. — Оно в качестве зарплаты снимает с вас и берет на себя часть ваших кредитов! Понимаете? Свою работу вы даете ему в кредит.

— Не понимаю. При чем тут наличные деньги?

— А вот представьте... — Господин Стейк снова терпеливо сложил ладошки и опять их развел. — Представьте, что вы перестали брать кредиты, перестали есть, пить, жить, но продолжаете только работать. Чисто гипотетически! В какой-то момент вдруг сложится такая ситуация, что все ваши взятые кредиты полностью погасятся.

— Это невозможно, — покачал головой Богдамир.

— Мы рассуждаем чисто теоретически! — уверил Стейк. — Представьте, что вам повысили зарплату в сто раз. Вы нашли клад в созвездии Весов. Или стали звездой эстрады, как Майк Задди. Но, в отличие от Майка Задди, вы не покупаете замков в Антарктиде, не заказываете операций по пересадке своего мозга в тело дельфина, и вообще не тратитесь ни на какие кредитные покупки!

— Антарктида для пингвиноввв! — неуверенно прокряхтел Кеша.

— Ближе к делу, — попросил Богдамир.

— Так вот, — послушно кивнул Стейк. — Рано или поздно сложится ситуация, когда ваш заработок полностью погасит все ваши кредиты. И вы выйдете в ноль! Допустим, даже в этом случае вы не вложитесь ни во что, а продолжите свои бешеные заработки. И тогда — что? Вы выйдете в плюс! Банковская система вывернется наизнанку и, образно говоря, изрыгнет вам в ладони вот эти вот самые настоящие балансные деньги, о существовании которых вы раньше лишь что-то читали в журнале «Economyie Geographico». А теперь они — ваши. В виде купюр. Или в электронном виде — не важно.

— Что я с ними буду делать?

— О! — круглые глаза господина Стейка засияли. — О! Вот именно! В самую точку! Что я с ними буду делать! Да! Они лягут на вас тяжким грузом, и вы их тщетно будете пытаться тратить. Тратить! Менять! Вкладывать! Давать на хранение! Короче — бедствовать. Потому что не запустили вовремя кредитные отношения, и остались с балансной наличностью! — Господин Стейк вздохнул. — Вот так мы с ней и мучаемся...

— Кто — мы? — насторожился Богдамир.

— Мы — крупные вселенские банки.

— Так... — Богдамир в упор уставился на него стеклами своих очков. — Вот кое-что уже проясняется... Значит, вы были заинтересованы в том, чтобы инкассаторский броневой крейсер исчез?

— Безусловно! — ответил господин Стейк, но спохватился: — Разумеется, поймите правильно: люди, человеческие жертвы, они несоизмеримы... Наши соболезнования сотрудникам и семьям... Разумеется... Само собой... Но — с точки зрения экономики: да.

— А ваш партнер, который пересылал эту наличность?

— Кто? «Южный Вселенский банк России»? У него-то тем более все замечательно: ведь он лопнул, удачно спихнув нам всю свою наличность в погашение кредита!

— Так... — протянул Хома. — И им удобно. И вам удобно.

— Разумеется! Мы же получим теперь страховку.

— Та-а-ак, — заинтересованно протянул Богдамир. — Страховку. Очень любопытно.

— Страховка, как вы понимаете, кредитна, — объяснил господин Стейк. — Можно сказать, что это единственный способ окредитить наличность — потерять ее. Образно говоря, именно это и сделал «Южный Вселенский банк России», когда вернул нам потерянные долги наличностью. Но нам повезло, что она пропала — страховая компания, к счастью, не обладает наличностью, да еще в таком объеме. Поэтому она как бы берет у нас кредит и будет его погашать по этому страховому случаю бесконечно долго.

— Ага, то есть, в убытке осталась страховая компания? — уточнил Богдамир.

— Почему же? — улыбнулся господин Стейк. — Наоборот! Ее страховой фонд резко вырос на эту сумму! Вы представляете, на какие астрономические суммы она теперь сможет заключить страховые договора с клиентами?!

— Ничччего не понимаю!!! — не выдержал Кеша.

— И я не понимаю, — нахмурился Богдамир.

— Сейчас объясню! — Господин Стейк снова сложил ладошки и увлеченно начал: — Итак. Как работает страховая компания? Каждый ее клиент ежемесячно получает кредитную пенни, которая складывается из суммы оценок рисков...

— Все, пожалуй, пока достаточно, — перебил Богдамир. — Я все понял. Все понял. То есть, верю. То есть, банкам — выгодно, страховой компании — тоже выгодно... Кто же пострадал?

— Вы. — Господин Адольф Стейк безмятежно улыбался.

Богдамир и Кеша переглянулись.

— Как вы сказали? — изогнул бровь Богдамир. — Я?

— Вы. И пингвин. Ну, и я, конечно. Каждое физическое лицо и каждое юридическое. Пропала во Вселенной и списана огромная балансная наличность — значит, подскочил общий инфляционный баланс! Теперь все чуть-чуть подорожает. Уже подорожало. Вы не заправляли сегодня свою яхту на энергозаправках?

— Нет.

— Ну, значит, еще увидите. Не бойтесь, там не так уж много инфляции — четыре с половиной процента от мирового уровня.

— Хорошо же... — протянул Богдамир угрожающе. — Я подожду заправлять свою яхту, пока не найду пропавший миллиард!

— Спасибо, конечно, — господин Стейк смущенно развел руками и потупился. — Это, конечно, будет очень хорошо... Но энергетическое топливо все равно уже не подешевеет.

— Да я найду деньги еще до вечера, не будь я майор Богдамир! — рявкнул Хома.

— Но топливо... э-э-э... в некоторым смысле... не подешевеет, — произнес Стейк, стараясь говорить как можно мягче. — И наш банк тут совершенно ни при чем! — заверил он поспешно. — Это кризис топливных компаний.

— Какой же кризис, если деньги я найду? — насупился Богдамир.

— Ну вы же взрослый человек, — мягко улыбнулся господин Стейк. — Вы же умный человек. Так? Вы можете припомнить хоть один случай, хоть одно происшествие в истории человечества, хоть какую-нибудь потерю, находку, какой-нибудь кризис или, наоборот, всплеск с расцветом, в результате которого энергия хоть бы чуть-чуть — ПОДЕШЕВЕЛА?

5. МАЙОР БОГДАМИР НА ОБЕДЕННОМ ПЕРЕРЫВЕ

Весь долгий путь обратно Хома Богдамир и пингвин Кеша спорили на неполиткорректную тему. Хотя в законе за это и была предусмотрена небольшая статья, но микрофонов в катере Богдамира не было.

Кеша, убежденный расист, доказывал, что роботы обнаглели. Они вытесняют нас, кричал Кеша. Нас, белковых организмов, вытесняют с рабочих должностей, а сами размножаются с дикой скоростью! Они уже давно добились прав личности, практически обрели равноправие! Они повсюду, и недалек тот день, когда им разрешат избираться в правительство! Они совершенно охамели, не стесняясь нас, разговаривают на своем дебильном языке, куда ни выйдешь — только и слышен отвратительный скрежет машинного кода! Если так пойдет, горячился пингвин Кеша, во Вселенной не останется ни нас, ни наших потомков — будут сплошь роботы, а мы попросту вымрем как биологический вид! Это геноцид! — щелкал клювом Кеша. — Необъявленная тихая война на истребление нашего вида!

Будучи сдержанным, выросший в семье роботов, Богдамир возражал. К сожалению, — рассудительно говорил он, — нельзя отрицать, что такая тенденция действительно имеет место быть. Но белковые существа сами виноваты! Они зажрались, обленились, привыкли беззаботно жить, вкусно есть, весело отдыхать и по-пустому разглагольствовать, но не желают ни трудиться, ни даже размножаться. Кто из нас согласен на черную работу? Приходится звать роботов. Вот ты, Кеша, сидишь и возмущаешься быстро воспроизводящимися роботами, а сам высидел хоть одно яйцо? Ты кричишь, что роботы занимают твое рабочее место, а сам готов пойти подметать улицы, гудя и мигая желтой лампой?

— Зззапросто! — горячился Кеша и агрессивно хлопал крыльями по бокам. — Хоть зззавтра!

Похоже, он сейчас и сам в это верил. Но, приближаясь к Солнечной системе, Кеша потерял интерес к теме роботов и раскудахтался на свою любимую тему.

— Творожжжок! — твердил он. — Сколько можжжно без обеда? Так недолго и язззву жжжелудка заработать!

— Что-то я не слышал, чтобы пингвины болели язвой желудка, — хмыкнул Богдамир, но Кеша смерил его таким огненным взглядом, что Богдамир тут же припарковался где попало — на Венере.

Оставив катер, они пошли в ближайший Торгмаркет, и на восемнадцатом этаже обнаружили маленький уютный ресторанчик. Ресторанчик назывался «Старое ООО» и был декорирован в виде древнего офиса. Все здесь было сделано под старину. Регенерирующий кафель стен был запрограммирован держать такую форму и цвет, словно бы стены состояли из накладных пластиковых панелей, к которым кнопками или степплером пришпилены разноцветные служебные записки на настоящей бумаге.

Под потолком змеились декоративные вентиляционные короба, а вдоль стен на уровне пояса тянулись толстые короба для проводов, густо утыканные антикварными розетками самых разных типов. Хома, благодаря своему старому учителю RT11SJ, даже помнил их названия: электрическая, компьютерная, телефонная и телевизионная. Несколько розеток как бы случайно выпадали из своих гнезд и висели на заголившихся проводках, будто ожидая прихода офисного сисадмина. Но третьим глазом Хома четко видел, что проводки декоративные, как и сами розетки.

Потолок был раскрашен мимикропеной так, словно он состоял из квадратиков навесных фальшпанелей. Хома вспомнил, что ему довелось однажды слушать ток-шоу, где известный психолог Ебожинский очень красиво объяснял странную любовь наших предков ко всему фальшивому: к фальшивым стенам, фальшивым полам и фальшивым потолкам в офисах и квартирах древней эпохи. Правда, сути его теории Хома не запомнил. С психологами ведь всегда так: пока говорит — мир прост и понятен, будто освещен неземным светом. Рот закрыл — свет погасил.

Кстати, подумал Хома, как же освещается ресторан? Он поднял голову. Из чашек в потолке торчали диоды, замаскированные под галогенные лампы накаливания. Но они не светили — свет тонкими редкими лезвиями выбивался из окон, плотно закрытых старомодными жалюзи. Инфракрасным глазом Хома видел, что окна не настоящие, а накладные, и под жалюзями нет ничего, кроме светопанелей. Ясное дело, обычным посетителям зрелище постоянно светящихся окон призвано намекать, что на улице еще светло, поэтому можно сидеть и заказывать до бесконечности.

Хома глянул на пол — здесь лежало ворсистое покрытие, которое, видимо, должно было символизировать старинный турецкий ковролин конца двадцатого — начала двадцать первого века. Как этот муляж выглядел для человеческого глаза, Хоме было неведомо, но в инфракрасных лучах было заметно, что здесь распылили обычный саморегенерирующийся ворс.

В качестве столиков в ресторане использовались серые офисные тумбы. Но столики были пусты — в это время суток в этом забытом месте Солнечной системы посетители ресторанов являлись редкостью.

К вошедшим тут же подбежал управляющий робот. Его кожух был искусно выполнен в виде костюма древнего офисного работника: ровный, и от того кажущийся абсолютно квадратным пиджак, строгий галстук, на поясе батарея мобильников и пейджеров, взгляд устремлен точно на подбородок собеседника, а на лице — заискивающая улыбка, какие носили офисные менеджеры той далекой эпохи: восторг от крутизны собственной карьеры и трепет перед величием начальства.

— Доброго времени суток! — затрещал робот. — Как дела? Что нового? Как погода? Курс валют?

А вот кланяться в те годы, насколько Богдамир слышал, было уже не модно. И этого он не ожидал. Но робот поклонился, продолжая бормотать дежурные вопросы-комплименты, при этом его взгляд сполз с богдамирова подбородка вниз, и тут он, конечно, заметил Кешу.

— Я очень сожалею, — сказал управляющий, распрямляясь, — наш ресторан не обслуживает животных. Кафе для животных и комната ожидания хозяев с кинозалом находятся на третьем этаже Торгмаркета.

— Это диссскриминация!!! — взбеленился Кеша.

Он принялся наскакивать на управляющего и агрессивно поклевывать пластиковые штанины кожуха, которые издавали при этом глухой стук.

— Я что, тварь дрожжжащая? Или право имею жжжрать со своим напарником, где мне захочетссся?

— Очень сожалею, — повторил управляющий, продолжая глядеть исключительно на подбородок Богдамира, — Наш ресторан не обслуживает животных. Кафе для животных и комната ожидания хозяев...

Уговоры тут оказались бесполезными. Тогда Хома попытался обратиться к роботу на техническом коде, которым в совершенстве владел с детства:

— D2 FB 20 F1 F3 EA E0 2C 20 E2 E5 E4 F0 EE 20 F2 F0 E0 ED E7 E8 F1 F2 EE F0 EE E2 2C 20 ED E0 20 EA EE E3 EE 20 E7 E0 E3 F0 E5 EC E5 EB 20 E4 E8 ED E0 EC E8 EA EE EC 3F 20 C4 EE EB E1 E0 F2 FC 20 F2 E2 EE FE 20 ED E0 EB E0 E4 F7 E8 F6 F3 20 E2 EE 20 E2 F1 E5 20 F0 E0 E7 FA E5 EC FB 20 EA E8 EB EE E2 EE EB FC F2 EE EC 21 !

В общении с роботами такие слова не раз ему помогали быстро найти общий язык. Но не сейчас.

— CF F8 E5 EB 20 ED E0 F5 F3 E9 20 E8 20 ED E8 E8 E1 E5 F2 21, — с той же вежливостью парировал управляющий. — Наш ресторан не обслуживает животных. Кафе для животных...

Не говоря ни слова, Хома сгреб Кешу подмышку и вышел.

Хома долго уговаривал Кешу отправиться в дешевую механическую закусочную класса «М», которая в любых Торгмаркетах непременно находится в подвальном этаже. Но Кеша наотрез отказывался. Он кричал, что синтетику из «М» даже голуби клевать брезгуют, а людям, тем более мыслящим пингвинам это несмываемый позор. Кеша кричал, что хамский ресторан его оскорбил в лучших чувствах, и теперь он во что бы то ни стало снова пойдет туда и вернется поевшим — на столе или под столом!

Они спорили долго. Наконец, Кеша выдал последний аргумент: зря, что ли, так долго стояли в дверях и так подробно рассматривали интерьер этого гнусного места, чтобы теперь уйти и никогда больше туда не вернуться?

Этот довод, как ни странно, показался Богдамиру веским. И они вернулись.

Но перед этим пришлось пройтись по окрестным торговым залам и раздобыть большой пластиковый пакет, куда бы Кеша помещался с головой.

С этим пакетом в руке Хома снова переступил порог ресторанчика «Старое ООО».

— Доброго времени суток! — затрещал робот-управляющий как ни в чем не бывало. — Как дела? Что нового? Как погода? Курс валют?

Он поклонился и повел Хому в угол к одному ему известному столику, словно заранее приберег его для дорогого гостя. Столик был такой же, как и прочие — серая поверхность, на ней баночки с заменителями соли и перца в форме мобилы и пейджера.

Оказалось, за то время, пока они ходили, в ресторане появились и другие посетители: трое крупных парней в черных куртках космических экспедиторов. Они сидели за большим столом вдалеке, а вокруг них суетились кибер-официантки. Одна умело расставляла перед гостями кружки с темным пивом, стараясь повернуть их так, чтобы логотип бросался в глаза. Другая устанавливала в центре стола горячую фондюшницу и программировала электрогорелку.

На официантках были корпуса офисных барышень: мини-юбка с силиконовыми ногами, строгий серый пиджак, очки, парик с тремя слоями геля, и лицо, жестко опаленное солярием.

Точно такая же официантка подбежала и к столику Богдамира. Вручила меню в виде ламинированного листа древнего факса и упорхнула, резво перебирая силиконовыми поршнями.

Кеша выбрался, шурша, из пакета, забрался на колено Хоме, повернул к меню правый глаз и принялся читать вслух.

— Зззавтраки, — вполголоса начал Кеша и предвкушающе цыкнул клювом. — Сссырники сссоевые. Творожжжок сссоевый. Кашшшица сссоевая. Завтраки кончились. Переворачивай.

Богдамир непроизвольно облизнулся и перевернул лист.

— Обеды. Щщщи из сссоевой капусты. Сссуп из сссоевых ниток «а ля доширак». Шшшницель сссоевый с гарниром. Гарниры: сссоя варенная, сссоя жаренная, сссоя паренная. Сссуки!

— Почему? — удивился Богдамир.

— Всссего пятьдесят грамм порццция! — прошипел Кеша возмущенно.

— Не жлобись. Возьмем несколько порций. Не нищие. — Богдамир опять с предвкушением облизнулся и перевернул лист.

— Фффирменные блюда. Фондю сссоевое. Напитки: сссоевое пиво «Старый дозор» в асссортименте: темное, светлое, сумеречное и последнее: нефильтрованное.

— Это все?

— Всссе.

— Я буду сырники, — сказал Хома. — Ты, разумеется, творожок?

— Творожжжок! — категорично подтвердил Кеша.

Они отложили меню и стали ждать официантку. Таймеры у киберофицианток таких заведений традиционно выставляются на десять минут с момента выдачи меню до принятия заказа, а затем — ровно на сорок минут до выноса еды. Упросить хоть немного сократить это время практически никому не удавалось. И непонятно, почему еду тем троим принесли так быстро. Видимо, они сделали заказ давно, а сами ходили гулять по Торгмаркету. Так делается.

В зал выплыла очередная официантка и принялась возиться с ящиками, возвышавшимися на большом столе в углу.

— Тым-ды-дым! — глухо послышалось из ящиков. — Ошибка чтения MP3!

Официантка продолжала копошиться. Хома потер лоб, чтобы третий глаз лучше видел, и присмотрелся. Так и есть — ресторанчик украшен древним компьютером. Где они его только нашли? Неужели работает? Бронированный сундук с прорезями для дисков, сплюснутая бочка лампового монитора, скворечник сабвуфера и большие колонки. Все это окутано проводами самых разных цветов и форм, некоторые даже вились барашками. На мониторе — стопка больших квадратных дискет размером с человеческую ладонь. Это казалось странным: насколько Хома помнил историю архаичной техники, магнитные дискеты появились гораздо позже мониторов со стеклянным экраном. Или он все-таки что-то путает? Официантка вытаскивала дискеты из бумажных конвертов и засовывала в прорезь одну за другой. В прорези они пропадали — наверно, падали вглубь ящика. Каждый раз ящик отвечал глухим металлическим голосом:

— Тым-ды-дым! Ошибка чтения MP3!

— Чччто такое MP3? — поинтересовался Кеша, тоже наблюдая с любопытством.

— Не знаю, — ответил Хома. — Наверно, здесь такая традиция. Вообще это все для виду поставлено, ящик не включен. И возится она там для виду, типа пытается настроить. Как бы кидает дискеты в ящик, а ящик как бы реагирует. Типа она его загружает. Роль такая. А музыка сейчас заиграет из обычного места.

И действительно, с потолка донесся шум моря. Он нарастал, превращаясь в нехитрый ритм, а затем появился визг и стали слышны слова. Похоже, это был тот самый последний «Дельфиний альбом», о котором столько кричала реклама. Кеша заерзал и зашипел — он не любил Майка Задди с тех пор, как тот был голубем и выпустил альбом «Мои памятники».

Официантка прекратила изображать возню с ящиком, и Хома тут же обратился к ней.

— C2 E5 E4 F0 EE 20 F1 FB F0 ED E8 EA EE E2 20 E8 20 EC E8 F1 EA F3 20 F2 E2 EE F0 EE E3 E0 21 20 C1 E5 E3 EE EC 21 20 CA E0 EA 20 E2 20 E0 F0 EC E8 E8 21 20 C4 E0 FE 20 EC E8 ED F3 F2 F3 21 ! — свистнул он в ультрадиапазоне.

Компания за дальним столом, понятное дело, ультразвука не расслышала, а вот официантка тут же подбежала.

— Что-нибудь еще кроме сырников и творога? — Она нарочито отвечала на человеческом языке.

— C8 20 EC F3 F2 E0 ED F2 E0 20 E2 FB EA EB FE F7 E8 F2 FC 21 20 D1 F2 FB E4 ED EE 20 EF E5 F0 E5 E4 20 F7 E8 F2 E0 F2 E5 EB E5 EC 21 20 D8 E5 E2 E5 EB E8 F1 FC 2C 20 EC E8 ED F3 F2 E0 20 E8 E4 E5 F2 21, — просвистел Хома со значением.

— Вам не нравится Майк Задди? — удивилась официантка довольно прохладным тоном. — Странно. Всем людям нравится...

Но Богдамир молчал, устремив на нее в упор черные зеркала суровых очков. Под столом он зажал Кеше клюв, чтобы тот не наговорил грубостей.

— Вам придется подождать тридцать восемь секунд, — улыбнулась официантка, не дождавшись ответа, взяла меню и упорхнула.

Музыку она так и не выключила.

«Я плыву! Это море! Я дельфин! Мне хорошо! Потому что дельфин! Это море!» — пафосно тянул Майк Задди своим прославленным фальцетом, а ему вторили плески волн, крики чаек и даже дельфиний ультразвук, органично сведенные в богатейший ритм-саунд на лучших студиях Вселенной. Но Хома вдруг напрягся.

— Чччего такое? — Кеша настороженно высунул клюв из-под стола: он всегда тонко чувствовал настроения напарника.

— Помолчи, — буркнул Хома. — Дай послушать.

— Да что тут ссслушать! — возмутился Кеша, но Хома снова зажал ему клюв.

— Там параллельно роботы поют, — объяснил Хома. — Ультразвук модулирован кодом. Никакой он не дельфиний, обычный ультразвуковой робокод. Никто из людей сроду не догадается.

— Что поют? — заинтересовался Кеша.

— Сейчас... — Богдамир замер. — Примерно так: «сука майк задди... жирный подонок... музыку дай ему... текст сочиняй ему... если б вы знали... если б вы знали... как нас здесь бьют... чтоб мы писали... чтоб сочиняли... эту фигню... как нас здесь бьют... как нас здесь бьют... током...»

Кеша нахмурился и агрессивно защелкал клювом:

— Надо разззобраться, что там происходит! Жжжестокое отношение к роботам — уголовная ссстатья!

Богдамир кивнул.

— Как-нибудь разберемся. Но не сегодня. Сегодня у нас и без того сложный день.

Музыка плавно умолкла и появилась официантка:

— Ваши сырники... Ваш творог... Ваша просьба выключить музыку... — Еще раз улыбнувшись, она исчезла.

Хома аккуратно передал миску с творогом под стол, и друзья принялись за еду.

Теперь, когда музыка исчезла, стало слышно, о чем говорят парни за дальним столом.

— Масло из настоящей сои, — важно говорил один, накалывая на вилочку кусок и опуская в чан фондюшницы.

— Да ладно тебе, Кристер, — хрипло возражал второй, деловито накалывая кусок сои и тоже опуская в раскаленную жижу. — Натурального соевого нигде уже нет.

— Пакстер, я те говорю: в этом рестике все натуральное. Я специально спрашивал. — Он вдруг призывно шелкнул пальцами. — Эй! Робот! Робот!

Тут же подбежала официантка.

— Это соевое масло из натуральной сои? Или искусственное, идентичное натуральному? — строго спросил тот, кого звали Кристером, кивая на котелок фондюшницы.

— Офигительное масло! — улыбнулась официантка. — Из-под Самары!

— Ну вот видишь! — Повернулся Кристер, вынимая из чана поджарившийся кусок, отправляя его в рот и накалывая следующий.

Третий собеседник молча хлебал пиво и глядел на светящиеся жалюзи.

— А ведь распогодилось, — без интонации произнес он, почти не шевеля губами: казалось, глухой звук идет из живота. — А ведь было пасмурно.

— Если небо пасмурное, — бодро откликнулся Кристер, — значит, майор Богдамир посмотрел на Солнце, и оно от страха спряталось за тучу!

Все трое ухмыльнулись.

Кеша выглянул из-под стола и посмотрел в их сторону. Но они были увлечены беседой, сидели кто спиной, кто вполоборота, и, похоже, вообще не замечали, что в зале есть кто-то, кроме них. Тогда Кеша вопросительно посмотрел на Хому.

— Народное творчество, — буркнул Хома. — Что я могу поделать? Распиарили журналисты в сериалах мои былые подвиги, будь они прокляты.

Кеша зло щелкнул клювом, но ничего не ответил, и уткнулся в миску с творогом.

— Однажды майора Богдамира спросили, — донеслось с дальнего столика, — почему ему сто лет, а он не стареет, почему у него ноги-сопла, глаза-лазеры и ядерный мозг? Моя молодость, ответил Богдамир, благодаря генам трехсотлетнего крокодила, ноги-сопла — гены каракатицы, а глаза-лазеры — гены медузы и электрического ската. А мой ядерный мозг... Мой ядерный мозг сделан из ядра грецкого ореха!

Троица захохотала еще громче. Кеша снова высунулся и вопросительно посмотрел на Богдамира.

— Полный бред, — объяснил Хома. — Мне вовсе не сто лет, а двадцать семь. Сто лет — это глупым детским комиксам про того Богдамира, в честь которого меня назвали. И ноги у меня самые обычные. И мозг тоже самый обычный. Вот глаза — да, слегка генетически модифицированы. От рождения.

Разумеется, Кеша все это знал. Но продолжал смотреть на Хому вопросительным взглядом. Хома увлеченно уплетал сырники, показывая, что вопрос исчерпан.

Кеша пожал тем местом туловища, где у пингвинов находятся плечи, и снова уткнулся в миску с творогом.

Сидевшие за дальним столиком тем временем продолжали:

— ...и тогда журналист спросил: значит, вы генетически модифицированный? На что Богдамир ответил: как вам не стыдно думать про меня такие гадости! Я родился естественным путем! Просто моя мама работала в Бобруйском зоопарке, была большой затейницей и устраивала веселые оргии!

Сидящие загоготали на весь зал.

Кеша снова высунулся. Глаза его налились кровью.

— Тс-с-с! — Богдамир успокаивающе погладил друга по пернатой голове. — Это не про меня. Ты же знаешь, я круглый сирота из какой-нибудь генетической лаборатории, ни отца, ни матери не знаю — у меня никогда их не было. Если не считать роботов, которые меня растили. Если даже я не знаю, как появился на свет, то откуда могут знать эти придурки?

Пингвин сочувственно посмотрел на Богдамира.

— Через пару годиков и о тебе анекдоты появятся, — мрачно пообещал Хома.

Тем временем, похоже, у придурков завелось правило: отхлебнул пива, насадил на вилку новый кусок сои, бросил вилку в чан и — рассказал новый анекдот. И так по кругу:

— Однажды майор Богдамир посмотрел на небо и увидел, что ручка ковша Малой Медведицы украшена большой красивой звездой. «Скромнее надо быть!» — укоризненно сказал Богдамир ковшу, выковырял из ручки звезду и повесил себе на грудь!

Троица захихикала. Брякнули, сдвигаясь, кружки.

— Совсем не так было... — смущенно объяснил Хома. — На Меркурии я отобрал у террориста пульт управления орбитальной капсулой с антиплазмой, которой тот собирался взорвать Солнце. Что мне было с ней делать? Я и решил запульнуть ее от греха подальше. А насчет Полярной звезды — так это вовсе не моя была идея! Я просто слишком буквально понял напутственные слова адмирала, когда тот объяснял принцип действия антиплазмы. Молодой был, глупый. И Орден Звезды в тот раз мне дали совсем по другому поводу, о судьбе капсулы еще никто не знал. А Звезду, наоборот, отобрали через несколько лет, когда Полярная вдруг перестала светить...

Издалека снова послышалось шипение мяса и бойкий голос:

— Однажды майор Богдамир попал по службе в далекое прошлое, где на него напали хищные ящерицы. Майор Богдамир сжег их взглядом в черный пепел и вернулся обратно. Так вымерли динозавры и появился каменный уголь1!

Снова раздалось громкое и недоброе хихиканье.

Кеша зло прищурился. Дважды качнул клювом слева направо. И взглянул вопросительно.

— Нет-нет-нет, — замотал головой Хома. — Только без клювоприкладства, Кеша! Не заводись по пустякам.

Кеша сдержанно вздохнул и продолжил яростно клевать творог. Хома принялся за свои сырники, но теперь тоже часто промахивался вилкой.

— А вот еще частушка! — заорал хмельной голос. — Как на китель Богдамира плюнул сверху голубь мира...2

— Кеша! — предостерегающе зашептал Хома, хватая спутника за крыло. И вовремя — удалось сохранить и творог, и покой в ресторане.

Хохот утих.

— Ну а вот эту, вот эту частушку знаете? — раздалось бойко. — Олигархи, жизнь страхуя, Богдамиру дали мзды...3

Хома не знал этой частушки. Наверно, потому и не выдержал.

Сперва он вытер пот со лба, чтобы не мешал взгляду. В инфракрасном свете фондюшница виднелась превосходно: горячий кремнепластовый горшок с маслом на подогревающей подставке. Прекрасная мишень. Хома аккуратно приподнял за дужку свои старомодные черные очки.

— Давай, давай! — радостно зашипел Кеша. — Так их! Чтоб фонтаном полыхнуло!

Хома напрягся. Его костяные зрачки закатились. А вместо них из глазниц высунулись вперед тугие цилиндры лазерных пушек. Напряглись железы электрического ската. Зажглись в глазницах алым огнем светящиеся клетки медузы. Зашевелились, фокусируя пучок, линзы, сотканные кремниевыми бактериями. Из глазниц ударили два лазерных луча и точно сфокусировались на боку фондюшницы.

Сидевшие вполоборота парни ничего не подозревали, а Хома специально сместил лучевой удар в диапазон, невидимый обычному глазу. Фондюшница начала стремительно разогреваться. Богдамир, стиснув зубы, продолжал бить в нее лучами, но масло не собиралось ни закипать, ни загораться.

— Сссстареешь, — меланхолично процедил пингвин. — Оссслабел, брат.

Хома сжал зубы еще крепче и напрягся изо всех сил, вкладывая в лучевой удар всю мощь. Тщетно. Казалось, лазерная энергия не властна над злополучным горшком с маслом. Будто заколдован.

— Эй, ну хватит, хватит! — заволновался Кеша. — Десять секунд! Ты чего? Слона изжаришь!

— Что-то душно, — глухо произнес один из парней, не шевеля губами. — Парило какое-то.

— Да это от фондю жарит... — кивнул другой и отодвинул свой стул подальше.

— Ой... — вдруг воскликнул третий хриплым басом.

Все трое замолчали, пялясь на фондюшницу. От нее плыл тяжелый масляный пар. Кеша спрятался глубоко под стол. Хома надел очки обратно и сделал вид, будто занят своей тарелкой. Тарелка, впрочем, была уже пуста.

В гробовой тишине с дальнего столика донесся зловещий постук — это падали на стол куски стальных вилочек, переплавившиеся в тех местах, где соприкасались с горшком. А вскоре и сам горшок с тихим шипением пополз вниз. Стальная электрическая нагревалка под ним рассыпалась, раскатившись по столу серебристыми шариками, словно ртуть. Горшок плавно вошел в столешницу и начал в ней тонуть. Стол не горел и не плавился — он испарялся белым паром, уступая горшку дорогу.

Первым опомнился хрипатый.

— Плазма!!! — истошно заорал он и бросился к выходу.

Его спутники бросились следом.

На шум выкатились кибердевушка.

— Эй! А платить?! — обиженно закричала она вслед, но парней уже не было.

Стол, где стоял горшок, вдруг весь вспыхнул алым пламенем и тут же осел черной пылью. Словно в замедленном мире, горшок понесся к полу, на ходу наклоняясь, упал на ворс, чуть подпрыгнул и — опрокинулся, разливаясь.

Хлестнуло пламя до самого потолка. Выскочили остальные кибердевушки и как по команде сбросили свои декоративные кожухи.

Разлетелись в разные стороны пиджаки, парики, лица из солярия и розовые силиконовые ноги. Официантки превратились в груды электронных плат и сервомоторов. Из их внутренностей ползли шланги встроенных огнетушителей.

— Спасайтесь! Пожар! — заорал Хоме выскочивший откуда-то робот-управляющий и кинулся к нему, расставив руки — примеривался схватить и вынести из помещения по инструкции.

Но Хома среагировал быстрее: ухватил Кешу за хвост и уже через секунду несся по лестнице вниз с восемнадцатого этажа.

На улице оказалось спокойно. Здесь никто бы и не подумал, что на восемнадцатом бушует пожар. Не валил дым, не хлестали языки пламени из окон. Впрочем, окон в том ресторане и не было.

— Чччто теперь? — ехидно осведомился Кеша.

— Поесть бы, — печально вздохнул Хома. — Какие уж там сырники, столько энергии потерял.

— А чччто ты хотел сделать-то?

— Так... Масло слегка поджечь. Горшок кремнепластовый, огнеупорный... Но кто ж знал, что оно синтетическое?! Синтетическое соевое масло не горит и не взрывается. Разогревается до сорока тысяч градусов и превращается в пар...

— И этим нас корррмят?! — с омерзением замахал клювом Кеша.

6. МАЙОР БОГДАМИР ПРИМЕНЯЕТ АЛГОРИТМИЧЕСКИЙ МЕТОД

Вернувшись в кольца Сатурна, Хома выключил двигатель, и включил новости. Новости были не очень обнадеживающие:

«Взволнованные демонстранты и журналисты передают из головного офиса Минздрава Вселенной тревожные новости: Минздрав Вселенной сдался и подтвердил сообщения об эпидемии».

«Пострадавший в Лунном теракте робот пришел в себя в мастерской штата Индиана, но не смог ничего рассказать журналистам: как это всегда бывает с роботами, он потерял оперативную память о последних пятнадцати минутах перед взрывом, которую не успел скопировать на жесткий носитель. Кроме того, в его внутренних механизмах техники обнаружили следы злоупотребления оптоволокном — возбуждено уголовное дело».

«От губернатора Восточного Вселенского округа наконец поступил долгожданный официальный комментарий по поводу сегодняшнего взрыва. Я глубоко убежден, — подчеркивает губернатор, — и всегда был убежден, что это очень негодное дело, взрывать офисы; просто я спал. В этой связи политическая общественность всерьез взволнована затянувшимся отсутствием комментария от губернатора Центрального округа. Губернатор Восточного округа уже успел выступить с заявлением, в котором осудил его действия. Крайне некорректно для губернаторов в такой ситуации, — подчеркнул в своем выступлении губернатор Восточного округа, — помалкивать о том, что взрывать офисы — дело негодное. Я полагаю, — добавил он, — что нам вновь следует поднять в Центральном округе вопрос о том, что переизбрание на второй срок было незаконным».

«Пожар в здании Торгцентра поселка Мещанский на Венере удалось локализовать: средние этажи здания полностью выгорели, верхние закоптились, нижние остались целы. Людей и роботов пожарным удалось вовремя эвакуировать, никто из них не пострадал. По мнению экспертов, причиной пожара стал выброс солнечной плазмы: протуберанец попал на восемнадцатый этаж здания, пробив защитный купол, выжег пол восемнадцатого этажа и протек сквозь перекрытия до шестого.»

Хома, казалось, не слушал — он напряженно о чем-то думал. Кеша зевал во весь клюв. Катер находился в самой гуще колец Сатурна, в щели Кассини. Сторона была солнечной, но Богдамир точно знал, что уже поздний вечер по Гринвичу.

— Уже поздний вечер по Гринвичу, — строго сказал он, обращаясь не то к Кеше, не то к булыжникам кольца, проплывающим вдоль боковых иллюминаторов. — А наше расследование еще не закончено! И преступники все еще на свободе!

— Мало данных, — Кеша пожал тем местом, где у пингвинов плечи. — Мало фактов.

— Фактов, — строго оборвал напарника Богдамир, — более чем достаточно. Мы везде побывали и все самое важное услышали.

Кеша подпрыгнул на сидении, повернулся к Хоме и уставился на него изумленно:

— Ты готов назззвать пррреступников? — чирикнул он.

— Разумеется, нет, — строго отчеканил Богдамир. — Назвать преступников мне не позволяет презумция невиновности. Но я точно знаю, кто они.

— Кккто? — снова повернулся Кеша.

— Попробуй сам догадаться, — ответил Богдамир. — Все факты нам уже давно известны, осталось сделать умозаключение.

— Всссе фффакты? — взвизгнул Кеша.

— Да, — сурово кивнул Богдамир. — Примени алгоритмический метод! Если ты не научишься рассуждать и вести следствие, так и останешься младшим лейтенантом!

Кеша зашипел, обиженно взъерошил перья и стал похож на черно-желтый шар. Богдамир смягчился.

— Хорошо, я помогу. Давай попробуем рассуждать вместе, — начал он. — Что нам известно на данный момент? Деньги вылетели из банка и не прилетели в банк. Так?

— Так! — щелкнул клювом Кеша.

— Никакая из подозреваемых организаций не была в этом заинтересована. Так?

— Так! — щелкнул клювом Кеша.

— Никто не смог бы эти деньги использовать в своих целях. Так?

— Так! Так! Так! — возбужденно защелкал клювом Кеша. — Так кто жжже украл деньги? Кто убил инкасссаторов?!

— Ну? — суровое лицо Богдамира разрезала улыбка. — Осталось лишь применить алгоритмический метод! Почему же ты не хочешь этого сделать?

Кеша возмущенно открыл клюв и замер. Богдамир продолжил:

— Ты ждешь, пока факты сами к тебе придут? Да, они придут! Но тогда уже будет поздно что-то сделать!

И, словно ответом ему, в кабине затрещал звонок вызова.

— Майор Богдамир у аппарата, — привычно откликнулся Хома, положив ладони на пульт.

На экране появилось круглое лицо капитана патрульной службы Стрыжика. Если бы Богдамир мог видеть изображение на экране, он бы понял, что вид у Стрыжика запыхавшийся.

— Товарищ майор Богдамир, разрешите доложить! — закричал Стрыжик.

— Разрешаю.

— Как вы и велели, я поискал в базах и установил рейс инкассатора! И выяснил личности погибших! — протараторил Стрыжик.

— Я такого не велел, — удивился майор Богдамир.

Стрыжик скис.

— Ну това-а-арищ майор! — произнес он жалобно. — Ну пожалуйста, не подавайте рапорт, будто я плохо работаю и ничего не сделал...

— Хорошо, — смягчился Богдамир. — Итак, личности погибших?

— Одного инкассатора зовут Никола, другого Роджер! — обрадованно затараторил капитан Стрыжик. — Прописаны они были оба по одному адресу.

— Адрес? — потребовал Хома.

— Солнечная система, Земля, штат Германия, озеро Глор... хер... — капитан Стрыжик сбился и, похоже, глянул в наладонник, — Озеро Глорайхерзигсвассер. Грюн Аллее 1.

— Спасибо, капитан Стрыжик, — официальным тоном ответил Богдамир. — Вы очень помогли следствию. Вам будет выражена благодарность!

— Это не все! — затараторил Стрыжик. — Обнаружен труп на энергетической станции! У него перерезано горло, и...

— Это сейчас не важно, — перебил майор Богдамир.

Кеша что-то зашипел, но Хома ловким движением руки захлопнул его клюв.

— И последнее задание, — внятно произнес Хома, — свяжитесь с Вселенской прокуратурой, доложите, что Богдамир просит помощи: пусть немедленно перебрасывают в это место все милицейские войска! Но только чтобы все они были роботы, и вооружены огнеметами. Действуйте!

— В ка... какое место? На энергетическую станцию?

— На озеро Глорайхерзигсвассер. Грюн Аллее 1.

Стрыжик удивленно открыл рот и стал очень похож на Кешу, который точно так же сейчас смотрел на Богдамира, раскрыв клюв.

— Та... та... так точно! — наконец выговорил Стрыжик.

Майор Богдамир отключил связь. Кеша сидел все так же — глядя вперед немигающими круглыми глазами.

— Ничччего себе последнее задание! — наконец выговорил он.

— Ты религиозен в это время года? — спросил Богдамир, кладя руку на рычаг управления, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Если да, то молись, Кеша, чтобы это задание не оказалось для нас последним. Для нас и для всех жителей Вселенной. На Бога уповаем, как говорили древние.

— Да почччему? — подпрыгнул Кеша. — Почччему?

Богдамир задумчиво вынул из кармана маленький зеленый обрывок — кусочек банкноты, подобранный утром в космическом пространстве. И положил его на пульт перед собой.

— Потому что, Кеша, — грустно вздохнул он, — сейчас начнется самое интересное.

7. МАЙОР БОГДАМИР И САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ

Озеро Глорайхерзигсвассер они заметили не сразу. Отчасти потому, что время неумолимо шло к полуночи. А может потому, что озеро было маленьким и квадратным. Строили его, судя по названию, не так давно — в честь объединения Земли. По одну сторону озера светился ряд коттеджей, по другую — раскинулся национальный парк. Богдамир пошел на снижение, отключив фары. Заметив это, Кеша напрягся. Если раньше он думал, что Хома, как обычно, сгущает краски, чтобы настроить его на рабочий лад, то сейчас он понял, что дело предстоит действительно опасное.

— Нам туда! — Кеша указал крылом на вереницу коттеджей.

— Нет, туда, — Богдамир покачал головой и свернул. Заложив крутой вираж, катер понесся на снижение к берегу, поросшему лесом.

— Аллея Грюн там! Наверно... — Кеша махнул крылом в сторону уносящихся огоньков.

— Алгоритмично, Кеша, — объяснил Богдамир. — Если номер дома один — значит, он на аллее всего один. И это, кстати, поможет избежать лишних жертв среди гражданского населения, — глубокомысленно добавил он.

Кеша замолчал, сосредоточенно размышляя — это было видно по перьям на макушке. Каждый раз, когда он сосредоточено размышлял, перья на его макушке вставали дыбом.

— Кажжжется, я догадываюсссь... — прошептал он. — Трюм был запечатан! А директор «Зеленых» говорил, что никто не можжжет управлять инкассаторским крейсером, кроме пилотов!

— Алгоритмично! — похвалил Богдамир. — Кстати, вот и крейсер!

Кеша выглянул в иллюминатор. В свете луны тускло поблескивал инкассаторский броневик. Он стоял, чуть покосившись, на частной парковочной площадке среди деревьев. Узенькая, но уверенная дорожка вела от площадки к большому коттеджу, выстроенному в форме готического замка. Замок был невысокий — двухэтажное здание из красного кирпича с башней посередине. Интересно, думал Кеша, что могло подсказать инкассаторам такой дизайн коттеджа? Где они могли видеть что-то подобное в наше время? Разве что они были зверскими любителями старинной готики, возможно даже зачитывались в своей караулке древними книгами Маркиза Сада и Леопольда Мазоха? Бывают такие люди.

Справа и слева виднелись пристроенные к зданию сарайчики, утопавшие в деревьях. Над деревьями возвышалась башня здания. Окна дома были темны. Фонари у крыльца не горели. Лишь зеленоватый свет полной луны освещал замок и деревья. В лунном сиянии зловеще поблескивал циферблат декоративных часов на башне, показывавший не то два двадцать, не то четыре десять, хотя на самом деле время приближалось к полуночи.

Но, что было самым мерзким, — над башней в полной тишине кружила зловещая воронка из птиц.

— Воррроны... — презрительно зашипел Кеша.

— Где? — не понял Богдамир.

— Вон! — Кеша указал крылом. — Над замком! Ссспасибо, что не голуби...

— Я не вижу, — ответил Богдамир, мягко приземляя катер в гуще деревьев за парковочной площадкой.

— Да вон же, их тысячи! — Кеша ткнул крылом в зловещий птичий вихрь на фоне Луны.

— Не вижу, — повторил Богдамир и раскрыл дверцу катера.

— Хочешь, сссказать, — зашипел Кеша, — Что у меня галлюцинаццции?

— Главное: не шуметь и не спешить.

В кабину тут же ворвался настоящий земной воздух. Известно, что на каждой планете с подходящей атмосферой свой букет запахов. Свой запах даже в каждом поселке под куполом. Но так, как пахнет воздух на Земле, — такого больше нет нигде во всей Вселенной! Кабина тут же наполнилась запахом листвы, запахом воды, земли и песка.

— Как пахнет! — романтично произнес Кеша.

— Это тебе кажется, — возразил Богдамир, — деньги не пахнут. — И он сурово кивнул. — Пора!

Кеша привычно схватил бластер и нацепил его на пояс, но Богдамир покачал головой:

— Оставь.

— Что значит оссставь?! — возмутился Кеша, но Богдамир прижал палец к губам.

— Оставь, — повторил он. — Мы не можем рисковать человеческими жизнями.

Кеша недоуменно посмотрел на Богдамира, а затем стал засовывать за пояс свою большую лупу.

— И это не надо, — сказал Хома.

— Я всегда беру на расследование свою большую лупу! — обиделся Кеша.

— Расследование окончено, — веско ответил Богдамир. — Наступило оперативное мероприятие.

Но Кеша не собирался выкладывать лупу. Да и бластер оставлять не собирался — он положил крыло на рукоять и задумался. Богдамир повторил:

— Бластер — оставить. Это приказ. — И не удержался: — Вообще-то мне казалось, что ты уже все понял. Ты так и не применил алгоритмический метод?

Кеша ничего не ответил. Он хмуро отцепил бластер и кинул его в бардачок.

А Богдамир тем временем взял степплер и многозначительно повесил себе на пояс.

Они аккуратно вылезли из кабины и ступили на мягкий грунт парка. Под ногами шуршала листва.

— Так всссе-таки... — начал Кеша, но Богдамир остановил его жестом и замер, прислушиваясь.

— Кеша, погляди, — попросил Богдамир. — Птицы твои где летают?

Кеша помотал головой, пытаясь рассмотреть замок, но деревья загораживали. Тогда он недоуменно уставился на Богдамира.

— Сам посссмотри! Ты выше!

— Я же слепой, — напомнил Богдамир, — Вижу только в инфракрасном свете. Забыл?

— Ты их не видишь?

— Нет.

Кеша уставился на него еще более недоуменно, но ничего не сказал. Он задрал голову и стал смотреть в ночное небо.

— Над нами не летают, — доложил он.

— Меня интересует броневик. Над ним летают?

— Сейчассс посссмотрю...

Кеша крадучись пошел вперед, Хома — за ним.

— Нет никого, — прошептал Кеша, выглядывая из-за ровно подстриженных кустиков, окаймлявших парковку. — Броневик пуссстой. Люк рассспахнут.

— Вперед! — скомандовал Богдамир, перепрыгнул кустики и скрылся в люке.

Кеша прыгнул за ним, хотя без бластера чувствовал себя очень неуютно.

В рубке броневика царил такой беспорядок, словно здесь много часов шла драка. А вот массивная дверь в сейфовый отсек оказалась заперта на все электронные замки, рычаги и кольцевые штурвалы.

— Чую запах крови, — произнес Хома.

Кеша тут же выхватил свою лупу, по-птичьи вывернул голову, поднеся ее к глазу, и пополз по полу.

— Пррроклятая куриная ссслепота... — шипел он. — Сссейчас зажгу фонарик...

— Фонарик нельзя! — остановил напарника Богдамир. — Я и так чую, что на полу кровь. Ты лучше посмотри сюда: сейфовый отсек закрыт!

— Закрыт, — подтвердил Кеша, обнюхивая стальную дверь, — И попыток взззлома не вижу. Так можжжет, и деньги на месссте?

Он попытался заглянуть в щель под дверью, но разглядеть в темноте ничего не смог.

— Денег там нет, — ответил Богдамир. — Можешь не искать. И вообще держись подальше от сейфового отсека, там достаточно грязно.

— Кровь? — встрепенулся Кеша.

— Нет. Радиация. Ты же помнишь, здесь везли когда-то ядерные отходы?

— Ничччего не понимаю!

— Рассуждай алгоритмически.

— Инкассаторы открыли дверь, взззяли деньги и зззакрыли обратно? — предположил Кеша.

— Кеша, — вздохнул Богдамир, — ну подумай сам: будь ты руководителем банка, ты бы дал своим инкассаторам ключи и пароли от сейфа? С какой целью? Чтобы они посреди космоса лезли в хранилище и пересчитывали наличность? К тому же, инкассаторы мертвы.

— Я не видел трупов! — возразил Кеша с вызовом.

— Зато я видел, — печально ответил Богдамир. — Инкассаторы пока еще мертвы. И наш долг — наказать убийц.

— Миссстика! — взвизгнул Кеша.

— Ты же не религиозен в это время года? Какая мистика? Ты же будущий следователь, Кеша! Как тебе не стыдно? Примени алгоритмический метод!

— Объясссни немедленно!

— Нет, Кеша. Я хочу, чтобы ты сам все понял. Хотя каждая секунда у нас на счету. Ладно, идем дальше, сейчас поймешь...

Богдамир развернулся и вылез из люка. Кеша вылез следом. Они, крадучись, направились по тропинке, ведущей к особняку.

— Ссстоп! — вдруг скомандовал Кеша.

Богдамир тут же резко остановился и встал в стойку — почему-то закрывая руками лицо.

— Что там? — прошептал он.

— Показалось, — шепотом ответил Кеша. — Это просссто крест у тропинки.

— Крест? Крест — это не к добру!

— Ну да. Из веточччек. И холмик. Вроде могилки для кошшшки. Или голубя, — презрительно добавил Кеша.

— Земля свежая? — заинтересовался Хома.

— Ссcвежая... И что-то выложено веточками по кругу... Буквы готические. На староанглийсccком.

— Прочти!

— In God we trussst, — прочел Кеша по слогам. — Типа, покойссся с Богом?

— Типа, дай Бог каждому, — пробормотал Богдамир озабоченно. — Боюсь, противник окажется гораздо умнее, чем я думал... Ну-ка, разрой-ка могилу!

— С ума сошшшел?

— Разрой, разрой.

Кеша вздохнул, взял веточку и принялся деловито расковыривать маленький холмик.

— Пусссто, — доложил он.

— Странно, — откликнулся Богдамир.

— Лиссстья, глина. Бумажжжка какая-то...

— Так! — насторожился Богдамир. — Какая бумажка?

— Кажется... — Кеша поднял бумажку и повернулся к лунному свету. — Кажется, такая же, как я нашел в космосссе!

— Ну-ка сравни! — В руке Богдамира возникла половинка банкноты.

— Она! — удивленно щелкнул клювом Кеша, кладя их рядом на землю. — Вторая половинка!

— Ну-ка отойди, — скомандовал Богдамир, приподнимая очки.

Кеша послушно отошел, а Богдамир закатил глаза, высунул из глазниц цилиндры биолазера и в одну секунду спалил обе половинки банкноты. От горки пепла поднялся тоненький дымок, и в воздухе уютно запахло дачной гарью.

— Зачччем? — Кеша удивленно разинул клюв.

— Ты до сих пор ничего не понял?! — возмутился Богдамир. — Ну, держись. Сейчас ты осознаешь весь ужас происшедшего.

8. МАЙОР БОГДАМИР И УЖАС ПРОИСХОДЯЩЕГО

Зеленый свет полночной луны, падающий посреди лесопарка на красный дом с потушенными окнами, на часовню, вокруг которой бесшумно летают сонмища птиц, — это зрелище не для слабонервных. Но Хома с Кешей не были слабонервными, поэтому смотрели на дом внимательно, шаг за шагом приближаясь по аллейке. Что видел Хома своим третьим глазом, мы наверно никогда не узнаем, но что-то внутри дома он явно видел, потому что лицо его становилось все суровее, а губы сжимались в тонкую злую линию.

— Я слышу шорох, — прошептал Богдамир, поднимая степплер как бластер. — Думаю, они нападут первыми. Бей их, а я ворвусь в дом.

— Кого бить? — остановился Кеша и недоуменно развел крылья. — Кто нападет?

Богдамир вынул из кармана моток изоленты, который носил с собой всегда по религиозным соображениям, с хрустом отломил от ближайшего дерева несколько пышных веток, сложил их букетом и перемотал так, что получился веник с рукояткой. Веник он вручил Кеше.

— Твои перья — хорошая защита, — произнес он загадочно. — Но береги глаза и уши. Бей наотмашь по харям.

С этими словами Богдамир рванулся с места, выбил плечом дверь и исчез в недрах дома.

— По каким харям? — недоуменно прощелкал клювом Кеша, оглядываясь. — По каким харям-то?

И вдруг увидел прямо перед своим клювом очень маленькую, но очень самодовольную харю.

Харя была немолодой и плоской. Даже в зеленоватом лунном сиянии казался замогильным ее мертвенный землисто-серый оттенок. Губы свои харя презрительно поджимала, а выпуклые круглые глазенки злобно глядели на Кешу и моргали. Что же касается ушей — они у крошечной хари оказались огромными и колыхались, словно вентиляторы. От них шел сквозняк, который Кеша ощущал на своей мордочке. Колыхались уши так быстро, что разглядеть их не было никакой возможности, как нельзя разглядеть крылья зависшей в воздухе ископаемой птички колибри.

Еще раз скользнув злыми глазенками по Кешиным щекам и клюву, харя пришла в ажиатацию. Ее тонкие губы тревожно распахнулись, показав ряды острых зубиков, и послышался тонкий писк — причудливая смесь злобы, тревоги и торжества.

Кеша вдруг опомнился. В голове всплыл последний приказ Богдамира. Он сжал в крылолапке свой веник и молниеносным движением ударил врага наотмашь — справа-налево, слева-направо — и так много-много раз подряд, хотя враг давно исчез. Кеша осмотрел землю перед собой — хари не было. Тогда он бросил взгляд на веник — и вдруг увидел там зеленую бумажку. Полуразорванная, она застряла среди прутиков и вяло шевелилась обоими концами, которые Кеша поначалу принял за уши. Харя в центре бумажки мучительно разевала рот, а глазки злобно таращились.

— Ссскотина... — возмущенно прошептал Кеша.

И вдруг услышал шипение и шорох. Он задрал вверх голову — и остолбенел. С неба, визжа и шурша, стремительно пикировал несметный рой. Это были не птицы.

Кеша не растерялся — молниеносно принял стойку, перехватил рукоять веника обеими крыльями, словно это был меч самурая на тренировке, и стал ждать, пока стая приблизится на расстояние удара.

* * *

Выбив дверь, Майор Богдамир упал на пол и сделал наугад несколько выстрелов из степплера. Но прежде, чем жестяные скобки вонзились в стены, перекувырнулся и отпрыгнул с воображаемой линии огня. Но линия огня так и осталась воображаемой — в него никто не стрелял, и вообще нападать не собирался. В холле стояла тишина.

Майор Богдамир бросился к лестнице, мигом взбежал на второй этаж, снова выстрелил парой скоб наугад, и остановился.

— Заходи, противный человечек, гостем будешь... — раздался мерзкий голос.

Голос этот оказался басовит, напрочь сорван, и напоминал угрожающий шелест.

— Заходи, заходи, — вновь зашелестел голос.

Теперь Богдамир хорошо разглядел его обладателя — в отличие от летающих тварей, этот монстр был теплым.

Обладатель мерзкого голоса сидел в кресле у декоративного камина и напоминал гигантский лист ватмана метров пять на два, но сильно разбухший в толщину. По всему зеленоватому периметру чудовища извивались длинные мерзкие щупальца. Харя монстра посреди листа была такой же, как у порхающих над домом тварей, хотя с такой комплекцией летать он, понятное дело, уже не мог. Некоторые щупальца сжимали топоры, некоторые — ножи, а два щупальца по флангам крепко обвивали рукоятки пары хороших армейских бластеров, какие бывают только у первопроходчиков дальних планет, спецназовцев или инкассаторов.

И вот это было для Богдамира неожиданностью. Раструбы обоих бластеров смотрели точно в третий глаз Хомы — точку над переносицей.

— Ме-е-едленно кладем свой бластер на пол... — зашелестел монстр, — и поднима-а-а-аем ручки вверх...

— А у меня и нет бластера. Я журналист, — соврал Хома.

Глазищи в центре ватмана стали еще более выпуклыми и недоуменно похлопали.

— Журнали-и-и-ст... — прошелестело чудовище. — А что это у тебя на поясе?

— Степплер. Мы, журналисты, всегда носим канцелярские принадлежности.

— Степплер. Журналист. — Тонкие губы чудовища задумчиво почмокали. — Журналистов у меня еще не было...

— А кто был? — сразу спросил Хома.

— Кто был... — Чудовище выставило вперед пару сотен шупалец и принялось загибать их одно за другим. — Два инкассатора, директор заправочной станции, три безработных дачника, шериф милиции округа Глорайхерзигсвассер и восемь профессиональных японских туристов. — Чудовище сыто рыгнуло, прекратило загибать щупальца и потерло ими друг о дружку в предвкушении. — Теперь будет журналист. Интересно, что там себе журналисты думают?

— Пятнадцать человек! — присвистнул Богдамир. — И ты их всех убил! Ты, проклятый мутант, порождение генетически-модицифированного хлопка и радиации трюма!

— К чему эти обидные слова? — поморщилось чудовище. — Зови меня просто: Франклинштейн. Сядь-ка в креслице...

Франклинштейн неожиданно свернулся в узкую трубочку и стал похож на зеленый хобот. Нижний конец хобота проворно потянулся с кресла к полу и с шумом принюхался. На полу перед креслом ровными белыми дорожками был рассыпан порошок из распоротого мешка, стоящего неподалеку. Неизвестно где Франклинштейн успел добыть такую дорогостоящую редкость, но Хома опытным нюхом опознал в порошке сахар-песок — излюбленную пищу всякого рода мутантов и просто мерзавцев, бесящихся с жиру. Франклинштейн с вожделением всосал в себя ближайшую дорожку, экстатично почмокал хоботом и блаженно развернулся в кресле, снова превратившись в лист ватмана, обросший щупальцами.

Тем временем приемник глубоко в ухе Хомы ожил: на связь выходил Кеша.

— Я не сссправляюсь! — кричал Кеша. — Они цццарапаютссся! Они зззагоняют меня в дом! Их тут миллионы!!!

— Тяни время, — приказал Хома. — Скоро будет подкрепление. Кстати, я выяснил: маленьких можешь убивать. Большого — нельзя.

— Какого большого?

Богдамир не стал уточнять.

— Ты с кем это разговариваешь? — поинтересовался Франклинштейн, с рожи которого уже сползало выражение экстаза. — Я же сказал: сядь в креслице. Ты не понял?

Франклинштейн снова поднял бластеры.

Хома обернулся и увидел то самое кресло, на которое указывал Франклинштейн. Кресло впечатляло. Похоже, прежние обитатели замка всерьез интересовались готикой и пытками. Хотя, кто знает, быть может, инкассаторам это было необходимо в сугубо профессиональных целях?

Железное, массивное, с высокой спинкой, оно было к тому же оборудовано защелками для рук и ног.

— Считаю до трех центов, — угрожающе произнес Франклинштейн и качнул левым бластером. — Один цент... Два цента...

Богдамир послушно сел в кресло.

Но тут зазвонил его селектор.

— Извините, — смутился Богдамир, вынимая трубку, — это жена... Да, дорогая? Нет, на работе пока... Что? Да, почти заканчиваю. Буду часа через полтора... Честное слово! Ну, заинька! Ну, котик! Ну что я могу поделать? Дел сегодня навалилось просто куча... Что значит, каждый день? Подожди! Да нет! Подожди!!! Ну... — Богдамир оторвал селектор от уха, посидел секунду, а затем спрятал за пояс и с ненавистью посмотрел на монстра. — Трубку бросила, — хмуро объяснил он. — Так о чем мы говорили?

Монстр неспешно поднялся, на пучках своих щупальцев, подполз ближе и ловко защелкнул зажимы. Хома не сопротивлялся.

— ЧЕГО ТЫ ДОБИВАЕШЬСЯ, БЕЗУМЕЦ? — громко спросил он монстра, как того требовала в подобных случаях служебная инструкция.

То ли монстр был в курсе, как следует себя вести злодею в разговоре с плененным и обездвиженным Вселенским следователем, то ли он смотрел сериалы, где нередко раскрывались многие следственные приемы, но разговор охотно поддержал.

— СЕЙЧАС Я РАССКАЖУ ТЕБЕ СВОЮ ИСТОРИЮ И СВОЙ КОВАРНЫЙ ПЛАН, — начал он, усаживаясь поудобнее перед креслом. — Я появился в середине большой и толстой пачки в сейфовом трюме броневика. Хотя я не знал еще, кто я, и где нахожусь. Моя генетически-модицифированная плоть из хлопка, облученного радиацией, оказалась послушной моей воле. И я вырастил себе щупальца, похожие на побеги хлопка. Внимательно ощупав себя щупальцами, я нашел на своем плоском зеленом теле множество отпечатков пальцев и даже каплю человеческой крови. И хоть она оказалась очень древней, но из нее я понабрался новых генов и сумел вырастить такие полезные вещи, как глаза, зубы, желудок и мозг. С мозгом дело сразу пошло быстрее. Я укусил зубами своих соседей по пачке — верхнего и нижнего. Каждому я впрыснул каплю слюны, и они тоже начали стремительно мутировать. Я велел им кусать своих неподвижных соседей, а сам выбрался из пачки и принялся оглядываться. Трюм был черен и наполнен коробками с бумажками, они кусали друг дружку и стремительно превращались в живые существа. Вскоре все вокруг шевелилось и шуршало. Лишь вдалеке виднелась тонкая полоска света, и оттуда пахло человеческим мясом. Я подполз к щели и протиснулся в рубку. За мной стали протискиваться мой Верхний брат и мой Нижний брат, а затем и остальные соплеменники. В рубке мы обнаружили двух человек в форме. Увидев нас, выползающих из щели, они пришли в шок. Один человечек начал лопотать про сквозняк, а другой — про галлюцинации. Но я еще не понимал языка. Все больше и больше моего народа появлялось из щели. Наконец один из людей схватил моего Верхнего брата! Брат принялся трепетать, вырываться и звать на помощь, но человек держал его крепко. И мой несчастный брат разорвался пополам! Этого мы не смогли простить людям! Я первым бросился на них! Они оказались неповоротливы — в два взмаха я перерезал им горло и начал пить кровь! Я рос все больше и больше! А потом запустил щупальца в горло и принялся высасывать мозг! И пока я высасывал мозг, я получал всю человеческую память, которая там хранилась! Так я узнал, кто я и где я! Так я научился разговаривать! Затем я высосал мозг и у второго трупа! Загрузил трупы в шлюз и вышвырнул в космос! Затем мы развернули броневик и прибыли в дом, где жили трупы, убивая всех людей, которые попадались нам по дороге. Затем мы похоронили с почестями Верхнего брата и...

— А чей разум украли твои прочие соплеменники? — задал Богдамир вопрос, который был очень важен.

— Соплеменникам я запретил пить кровь и высасывать человеческие мозги! — ответил Франклинштейн. — Потому что король баксов должен быть один! Лишь своему Нижнему брату мне пришлось скопировать немного знаний о том, кто он такой, и как управлять броневиком. Потому что королю баксов, великому Франклинштейну, нужен толковый помощник! Не царское это дело, работать шофером космического корабля!

— И где он сейчас, твой помощник? — озабоченно спросил Богдамир, оглядываясь так бойко, что слетели черные очки.

Увидев это, монстр усмехнулся.

— Ха-ха-ха! — проскрипел он. — Мой помощник — за твоим креслом, глупый майор Богдамир! Ты, верно, думал, что я не знаю, кто ты такой? Ты, верно, думал, будто я поверю, что ты журналист? Ха-ха-ха! Я выпил мозги пятнадцати человек, почти все они знали, кто такой Богдамир, и что у него в глазах! Ты хотел обмануть меня и увлечь разговором? А потом скинуть очки и аккуратно отрубить мне щупальца своими лазерами? А потом отдать меня на растерзание медикам, чтобы они выдрали из меня похищенный разум пятнадцати человек и вернули их к жизни? Ты хотел обмануть меня! Обмануть меня, великого Франклинштейна, вобравшего в себя разум пятнадцати, уже почти шестнадцати?! Ха-ха-ха!!!

Богдамир слегка смутился — именно это он и собирался сделать. Но как только он попытался распахнуть веки и высунуть лазерные пушки, почувствовал, как что-то липкое опускается на его лицо и не дает векам подняться.

— Все кончено! — торжественно объявил монстр. — Ты чуешь, что это? Это скотч! Я приказал своему Нижнему брату заклеить тебе глаза скотчем! Теперь ты в моей власти!

— ТОГДА РАССКАЖИ, ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛ, БЕЗУМЕЦ? — снова вскричал Богдамир, стараясь соблюдать классическую процедуру допроса чудовищ жертвами, отполированную многими поколениями следователей.

— Сейчас расскажу! — охотно откликнулся монстр. — Сперва я выпью твой мозг, и получу твой разум. Затем сюда прибежит твой глупый пингвин, и я выпью его никчемный мозг — просто из гастрономических соображений. Не думаю, что мне это доставит особое удовольствие. Затем сюда прибегут роботы-милицейские, но прежде я выйду на берег и погружусь в озеро. И уйду по дну озера в поселок, пока родичи будут прикрывать меня с воздуха. Там я продолжу выполнять свой коварный план — мои родичи примутся резать людей и загонять их в мое логово, а я буду пить их мозг! Вскоре я уничтожу все живое на Земле, и полечу в космос! Я уничтожу всех, и стану правителем Галактики — ха-ха-ха!!!

Чудовище торжествующе замолчало, наблюдая, какой эффект произвела речь на Богдамира.

Но Богдамир загадочно молчал.

Он слушал, что говорит передатчик в ухе. А Кеша докладывал, что его со всех сторон облепили зеленые бумажки и тащат на второй этаж, и никаких сил нет им противостоять потому что их миллионы. Появление Кеши никак не входило в планы Богдамира — со свойственной ему горячностью, Кеша мог и убить монстра.

— Что ж ты молчишь, Богдамир? — удивился монстр. — Или тебе не нравится мой план? Ха-ха-ха-ха-ха!!!

— Кругом ты прав, — ответил Богдамир. — И на все твоя воля. Но тебе не уйти от роботов-милицейских! И я знаю, почему.

— Почему? — заинтересовался Франклинштейн.

— А вот не скажу! — гордо ответил Богдамир.

— Скажешь... — усмехнулся Франклинштейн.

— Знай: я тверд и неподкупен. Это лишь в идиотских частушках всяким мерзавцам и олигархам удается меня подкупить! — Богдамир с омерзением помотал головой.

Монстр усмехнулся и поднялся на щупальцах.

— Жалкий ничтожный человечек! — прошипел он, издевательски покачиваясь. — Да я сейчас выпью твой мозг и сам все узнаю!

— Ты не сделаешь этого, безумец! — воскликнул Богдамир. — Остановись!

— Не остановлюсь! Выпью сию же минуту! — заорал монстр.

И бросился на Богдамира, разинув свой огромный зубастый рот.

И тогда Богдамир сделал то, что еще не делал никогда. Он тоже распахнул свой рот широко-широко и задрал верхнюю губу так, что стали видны два острых передних зуба. И в тот миг, когда чудовище уже примерилось вцепиться ему в шею, он сделал резкий выпад и укусил податливую зеленую плоть.

— АУАУААУАУАУАУАУУУУААААА!!! — страшным голосом взвыл Франклинштейн, отпрянул от Богдамира и повалился на ковер готического зала. — Я умираю!!! — прохрипел он, дергая щупальцами.

— Еще нет, — объяснил Богдамир. — Ты парализован! Ведь никто из твоих пятнадцати людей не знал, что мои неизвестные родители подарили мне не только лазеры в глазах, но еще и зубы змеи, нейротоксин которых парализует жертву!

— Мерзавец!!! — захрипел монстр из последних сил, прижимая дрожащие щупальца к прокушенному носу, который стремительно распухал, закрывая серое лицо.

— Ты проиграл, король баксов! — сказал Богдамир, напрягая мышцы тела так, что стальные защелки на кресле выгнулись и лопнули. — Ты проиграл и тебе уже не уйти от правосудия! — повторил он, срывая скотч с лица и поднимая с пола очки.

В это время послышался шум, и в дверной проем вкатился с лестницы огромный шелестящий клубок, внутри которого пищал Кеша. Вытолкнув Кешу в центр зала, клубок рассыпался миллионами порхающих бумажек.

— Чччто здесь творитсccя? — закричал Кеша, оглядываясь.

— Все закончилось, — сказал Богдамир, торопливо запирая входную дверь на засов. — Злодей парализован. Скоро сюда прибудут медики и вынут из него разум людей, которых он убил. Все его тупые сородичи будут переловлены милицейскими роботами, поскольку он из жадности не позволил им обрести человеческий разум и хитрость.

— Братья!!! — захрипел монстр. — Спасите меня!!! Унесите меня отсюда!!!

Туча зеленых бумажек кинулась к нему, но Богдамир ловко поднял степплер и всадил в чудовище всю обойму, сотнями жестяных скоб пригвоздив его сквозь ковер к пластиковому паркету.

— Король умер, да здравствует король!!! — прохрипел Франклинштейн. — Брат! Нижний брат!!! Ты знаешь, что делать в случае моей гибели! Я оказался настолько хитер, что продумал заранее, как... — Рот чудовища открылся и больше не закрывался — его парализовало окончательно.

Первым опомнился Кеша и бросился в угол, где только что увидел метнувшуюся тень. Он ударил клювом, но промазал. Ударил снова — и снова промахнулся. Тень была холодная, и Богдамир не видел ее, но мог поклясться, что Кеша гоняется за большой и толстой стодолларовой бумажкой — она была меньше, чем монстр, но куда крупнее, чем остальные, и у нее тоже были щупальца.

Нижний брат запрыгнул на стол — Кеша за ним. Нижний брат запрыгнул на подоконник — Кеша за ним. Нижний брат кинулся на стекло оконной рамы — Кеша бросился за ним.

— Кеша, нет!!! — заорал Богдамир, но было поздно.

Изо всех своих сил Кеша клюнул врага — послышался звон стекла, и Нижний брат выпорхнул наружу. Следом за ним устремились летучие доллары.

— За ними!!! — скомандовал Богдамир, в миг оказался у окна и сиганул вниз со второго этажа.

— Нужжжен сачччок! — заверещал Кеша, прыгая следом.

— Дурак!!! — рявкнул Богдамир. — Они бегут к броневику!!! Главное — не дать им уйти с Земли!!!

Кеша замолчал и побежал со всех пингвиньих сил. Они ветром пронеслись сквозь аллею и выбежали к стоянке.

Поздно.

Последний зеленый листок залетел в закрывающуюся дверь, и броневик поднялся в воздух.

— Врешь, не уйдешь!!! — закричал Богдамир, закатывая глаза и выставляя вперед тугие цилиндры лазерных пушек.

Лучи ударили в бронированную обшивку корабля, но тщетно — обшивка крейсера оказалась слишком крепка, и броневик удалялся слишком стремительно.

— В погоню!!! — заорал Богдамир, сгреб Кешу в охапку и бросился к своему катеру.

Они взмыли в воздух, вышли из атмосферы и легли на курс. Впереди маячила удаляющаяся корма броневика. По нелепому стечению обстоятельств, инкассаторские броневики оборудовали такими же скоростными двигателями, как и милицейские катера. Поэтому Богдамиру не сразу удалось сократить дистанцию.

Но Хома был очень опытным пилотом, его катер управлялся ручной автоматикой, а Богдамир лучше любой автоматики умел виртуозно переключать дюзы на высокие режимы в оптимальные моменты, добиваясь максимального прироста скорости.

— Всссем поссстам! — кричал тем временем Кеша в селектор. — Блллокировать все выходы в подпространссство в районе Ззземли!

И это было очень своевременно — похоже, броневик, управляемый Нижним братом, действительно собирался нырнуть в подпространство. Издалека это выглядело так, будто он исчезал и через секунду появлялся снова в том же месте — подпространство не пускало его внутрь. Расстояние начало сокращаться.

Но броневик не сдавался — не в силах выскочить в подпространство, он все повышал и повышал свою пространственную скорость.

— К сссветовой близитссся! — прошипел Кеша.

— Сам вижу! — зло отозвался Хома. — Что я могу сделать?!

— Уйдет! — шипел Кеша.

— Сам знаю! — Богдамир тревожно косился на спидометр.

Скорость все нарастала. Мимо промелькнуло Солнце и исчезло за кормой. Впереди простиралась космическая бездна. Броневик все удалялся и удалялся, а Хома жал на педали, и все глядел и глядел на свой спидометр, раскаленная стрелка которого приближалась к горячей отметке 300000.

— Стоп, — произнес он наконец, нажал на тормоз и с размаху упал всей грудью на приборную панель. — Дальше нам нельзя.

Кешу тоже бросило вперед, и он едва не выбил клювом лобовой иллюминатор.

Броневик все удалялся. Вдруг он ослепительно вспыхнул и пропал.

— Сссгорел? — с надеждой спросил Кеша, потирая ушибленный клюв.

— Не думаю, — покачал головой Богдамир. — Просто перескочил световой барьер.

— И где он теперь? — удивился Кеша.

— Известно где, — вздохнул Богдамир. — В прошлом. Упадет куда-нибудь на сто лет назад, приземлится на тамошней Земле, да рассыпется зелеными долларами по планете среди людей...

— А люди? — испуганно щелкнул клювом Кеша.

— А что люди? Люди существа жадные: найдут стодолларовую бумажку, и в карман... А там — в обменник. Так и разойдутся по свету.

— И?!

— И ночью бумажка выпустит щупальца, распахнет рот, подкрадется к шее... — Богдамир озабоченно цыкнул зубом. — Впрочем, это не наше дело. Мы — стражи порядка на своем участке времени. А предки пусть сами разбираются. Мы свою работу выполнили, осталось только написать рапорт.

— Ты напиши, я прочту и подпишу, — кивнул Кеша: так они делали всегда — ведь Богдамир не умел читать, а Кеша со своими крыльями не умел писать — промахивался мимо клавиш.

— Рапорт-то я напишу... — задумчиво произнес Богдамир, разворачивая катер назад, к Солнцу. — Не проблема, рапорт написать. Напишу, как мы искали доллары, как выяснилось, что они ожили, как мы с ними воевали, и как они исчезли. Да вот поверит ли этому рапорту начальство?

— Поверит конечно, — убежденно кивнул Кеша. — Чччему тут не поверить?

И они полетели домой на медленной задумчивой скорости. Чтобы не скучать, Кеша нажал клавишу и включил последние известия.

«Новости Минздрава: сообщение об эпидемии космической чумки официально подтверждено. Район Сириуса закрыт на карантин. Службы космической безопасности заняты уничтожением продуктов и товаров, произведенных в области Сириуса — их владельцы получат компенсацию. Особую тревогу медиков и журналистов вызывает отсутствие больных космической чумкой — это означает, что больные могут скрываться. Начат масштабный поиск больных».

«Робот, пострадавший при Лунном теракте, перевезен в следственный изолятор Плутона. Там он выдал координаты одиннадцати сообщников, не раз употреблявших вместе с ним оптоволокно, а также адрес торговой точки, распространявшей оптоволокно среди роботов, и имена трех торговцев: Кристер, Пакстер и Жабло. Следствие возбуждено. Как сообщил журналитстам ведущий техник Станислав Руженко, в электронном подсознании робота найдено немало и других криминальных фактов».

«Специалисты опровергли первоначальную версию о причинах пожара в здании Торгцентра на Венере. По мнению экспертов, причиной пожара стал не солнечный протуберанец, а термическая бомба. По горячим следам задержаны трое граждан галактики, бежавших в панике к посадочной площадке — по свидетельствам очевидцев, именно они выбегали из здания за миг до пожара. Проверка личностей показала, что граждане Кристер, Пакстер и Жабло уже не раз привлекались к уголовной ответственности, и сейчас находятся в розыске по подозрению в незаконной торговле оптоволокном».

— Ссславно мы сегодня поработали! — щелкнул клювом Кеша.

— Ну, хватит! — оборвал Богдамир. — Что все о работе, да о работе? Рабочий день окончен, пора по домам. Меня жена заждалась. Давай-ка переключи на какую-нибудь музыку...

Кеша пожал тем местом, где у пингвинов бывают плечи, и переключил на музыкальный подкаст.

«Майк Задди приступил к записи своего Солнечного альбома, пересадив свой разум внутрь плазменного протуберанца. Эта операция стоила ему четырех миллиардов кредитных единиц. Напомним, что его предыдущий «Дельфиний альбом» на сегодняшний день уже собрал двадцать пять миллиардов кредитных единиц. Предлагаем вашему вниманию семнадцатую композицию «Дельфиньего альбома». Она называется «Песнь о Буревестнике» и написана на стихи архаического поэта Горького. Слушайте внимательно, потому что с вашего счета уже снято восемнадцать кредиток...»

Послышался плеск моря и заунывный шелест, а вскоре зазвучал и текст. Богдамир думал о жене и не замечал происходящего. А чем дальше звучала песня, тем в большее бешенство приходил Кеша. К середине он совершенно взбеленился, начал подпрыгивать на сидении и шипеть:

— За глупого ответишь! За тело жирное ответишь!

Хома, очнувшись от размышлений, быстро оценил ситуацию и выключил песню на середине, хотя денег было жалко. Он попытался урезонить Кешу, но Кеша продолжал бесноваться.

— Я тебя, сccуку, так робко спрячу, что до весны не найдут тело ни в каких в утесах!!! — шипел он.

— Ладно, ладно, — успокаивал друга Богдамир. — Займемся как-нибудь твоим Майком Задди, выясним, как он мучает своих роботов, и все ли налоги платит.

— Ага... — хмуро прошипел Кеша. — Так его сразу и поймаешшшь!

— Повесткой вызовем, — пообещал Богдамир.

— Ага... — прошипел Кеша. — Так он и пришшел!

— Ну, если он не явится по повестке, можно будет вызвать через космическую прокуратуру. А если он не явится и по этому вызову, то можно...

Богдамир покосился на Кешу и заметил, что тот его не слушает. Повернувшись спиной, Кеша пялился в иллюминатор. За иллюминатором маячила большая авоська, в которой горел кусок плазмы. Если бы не глазки, кусок плазмы выглядел бы неживым. Вокруг авоськи с плазмой болталась толпа автоматических зондов-секюрити. Сомнений не оставалось — это Майк Задди плескался в солнечных лучах, пересадив свой мозг внутрь протуберанца.

— Так-так... — оживился Кеша и предвкушающе защелкал клювом. — Так-так-так!

— Может, завтра? — уныло спросил Богдамир. — Меня жена ждет...

— Уссспеешшшь... — зловеще прошипел Кеша.

— Сегодня уже много поработали, — напомнил Богдамир. — Дай бог каждому.

— Дай бог кажжждому! — угрожающе прошипел Кеша, отталкивая Богдамира с пульта управления и медленно притормаживая рядом с протуберанцем. — Дай бог каждому!

2005-2006

 


    посещений 3497